?

Log in

No account? Create an account
дама с собачкой - gloria_mu [entries|archive|friends|userinfo]
gloria_mu

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

дама с собачкой [Jun. 19th, 2009|09:41 am]
gloria_mu

Чеховский фест все приносит и приносит всякое, как морской прибой. И радости принес, и французского цырка, и работы, и встречи с друзьяме – хочу я этого или нет (ога, вот спросить забыли, факт, надо ли мне было чего-нибудь, кроме французского цырка).

Ну, по поводу еще работы я уже оторалась. Оторавшись же, села, подумала внимательно, и – о, чудо! – выяснилось, что ее (работы) ничуть не больше, чем обычно.

Столько же, сколько прошлым летом. Столько же, сколько зимой.

Беда в том, что зимой-то легче легкого быть трудолюбивым аскетом, а в июне, в июне вот западло.

И я хожу по дому, и вою как перекинувшийся вервольф – ааауууыыыыыыыыыыыынихачююработааааатьааыыыыыыыыынихачюработааааать!!!!

А чего хочешь? – невозмутимо спрашивает любимый мужчино.

Я прекращаю вой, и, поразмыслив минутку, честно отвечаю:

- Шляться.

 

Я действительно хочу только одного – шляться. По Москве. И мне не надо ни шоколада, ни мармелада, ни Туниса, ни Мадрида, и на работу нихачю.

Только шляться по Москве, наматывая километры тротуаров, заползать в незнакомые переулки, читать дурацкие названия – Скаряяятинский, выныривать в запыленных сквериках, сидеть как посторонний, как турист, на ступенях Пашкова дома, пить теплую минералку, и наблюдать, как мальчишки из Кремля катаются на своих машинках с мигалками.

Я ее совсем забыла – Москву. Забросила. Оставила. Не помню, как куда откуда выйти и где свернуть, чтобы.

Соскучилась я по Москве, вот что, и теперь сбегаю со спектаклей, отмазываюсь от необходимых встреч, вру в телефон всякое, и провожу среди себя внезапные экскурсии.

Ну, а кто бы еще смог? Среди моих знакомых плохо с теми, кто, мило щебеча, может отмахать семь километров пешком и не подохнуть. А это как раз мой минимальный прогулочный формат.

 

Вот вчера топала от трех вокзалов до девятьсот пятого, и вспоминала разными нехорошими словами разных хороших людей, к слову, моих нынешних работодателей.

Вы ебанулись, думала я, нет, вы не ебанулись – вы охуели. Не побоюсь этого слова – вы действительно охуели.

Брать меня на работу и тащить обратно в театр – это надо действительно охуеть.

Потому что это не мой прогулочный формат.

Где-нибудь на площади что поставить, чтобы там взрывалось, летало с двадцати метров, чтобы трансвеститы в перьях, цирковые в блестках, механическая летающая свинья, исполняющая арию Доницетти,  ходулист с фальшфейером в жопе и кордебалет в шахтерских касках с фонариками – это да. А театр… Ну, не люблю я театр, карнавал люблю, беспредел, а в театре вашем мне не развернуться.

Я чувствую себя странно. Как медведь в цирке. Не цирковой медведь, нет, а дикий, черный, костлявый шатун, не спавший три зимы подряд, которого случайно – ну вот случайно - занесло в шапито.

А там – освещенная арена, красный бархат, и дюжина чистеньких, беленьких, кудрявых цирковых собачек смирно сидят на тумбах, и смотрят доброжелательно.

- Ну, хорошо, - говорит шатун (то есть – я), вздыхает, садится на предложенную тумбу, по-кошачьи утирает морду лапой, чтобы сосредоточиться, и, как может вежливо, продолжает, - Хорошо, блять. И какова концепция нашего спектакля?

Вот такой французский цирк примерно. Хотя, опять же, если подумать – двенадцать действительно охуевших собачек вполне могут комфортно сработаться с одним ебанутым медведем, пуркуа бы да не па?

 

И с этими мыслями прихожу на девятьсот пятого, чтобы встретиться там с одним театральным критиком.

Злобно предвкушаю, как немедленно потребую посетить ресторан Макдональдс, в туалет и мороженого.

Но театральный критег, маленький, бледный и хитрый вьюн, приводит с собой крупного черного мужчину.

И мужчина этот настолько хорош (очень высокий – сторожевая башня - и очень черный, только ладони светлые, и теплые, и мягкие как солнечная дорожная пыль;

 и решительной лепки скулы, и запавшие щеки, и  челюсти как у термита, и губы – четко очерченные, большие, мягкие, цвета перезрелой сливы), что я, не сдержавшись, громко радуюсь – Вау! Это мне?!

Черный мужчина хохочет, а театральный критег говорит

- Жан-Луи. Это – Жан-Луи, он движенец и ему все смешно, как и тебе.

Движенец – это человек, который умеет фехтовать, танцевать и жонглировать семью шарами (просто семью шарами, если что, а не своими семью шарами, хотя я снова не сдержалась и уточнила).

Мы немедленно идем гулять дальше, через два километра театральный критег отваливается.

Отпаиваем его водичкой, ловим тачку, сгружаем туда беднягу, и, наконец, можем ускорить шаг.

Москва дышит грозой, небо низко, близко, и ветер рвет из рук черного человека куртку, в которую он запаковывает меня на каком-то перекрестке.

Я становлюсь похожа на военного сироту – разбитые «шелли» на два размера больше, из которых торчат голые ноги, дальше кожаный лапсердак по колено, из которого торчу остальная я – как щука из проруби.

- Пойти снег, да? Снег? – спрашивает Жан-Луи, оглядывая хмурое небо.

- Конечно снег. И медведи пойти. И балалайки. Мы же в Москве, детка, как же иначе.

 

Но пойти дождь.

Прячемся в крошечной кофейне, где приобретаем бутылку белого рома, и пиздим весь темный тростниковый сахар со стола.

Вываливаемся из кофейни обратно в дождь, и встречаем новенький, сияющий кавасаки, гладим его по рогам, по морде, но угонять мотоцикл – это слишком, взрослые же люди, мирно помахав ему, уходим дальше, он жалобно повизгивает нам вслед.

Ром делает погоду приемлемой, а беседу – оживленной. Наперебой трещим на трех доступных языках, и черный человек хвастается, что много знает русский, а вчера выучил три новых слова – жопа, картоха и въебать (ну, хуле, театральные работники плохому не научат).

Я говорю – се манифик! – и мы углупляемся в лингвистические и московские дебри.

- Почему в русский столько ебать? – простодушно интересуется мой спутник, отличающийся, видимо, недюжинной памятью, - Отъебить. Доебитсо. Ебить твой мать. Это как?

Я объясняю разницу между въебать, выебать и наебать, ром и дождь начинают кончаться, мы насмерть запутываемся в клубке неузнанных мною переулочков, как кот в кустах, оплетенных повиликой.

Везде что-то строят и перестраивают, перекопано, огорожено и перекрыто, дома как прокаженные, завешены серым тряпьем, только колокольчиков не хватает, красные фонари, жестяные вагончики и дыры в асфальте.

Упираемся в глухую кирпичную стену, оставляем пустую бутылку в куче мусора под, и влезаем на – чтобы оглядеться, ога.

Наверху хорошо – ветерок, и тучи разошлись, сидим, болтаем ногами, беседуем за жизнь как танец, и кто кого ведет.

- У меня так было, - рассказываю, - почти полтора года я ее вела. Знала, чего хотела, и последовательно так, рас-рас-рас – и поворот, - рисую на салфетке схему, показываю, - все получилось, что смешно, до сих пор удивляюсь…

Черный человек с сомнением качает головой.

- Да правда, - говорю.

- Так не бывать …долго? Потом как лё шадка…

- Чего?

- Лё шадка. ПрыгАет – ап-ап-ап! - очень похоже изображает лошадку, сбрасывающую седока, быстро и много говорит по-французски про жизнь и взбесившуюся лошадь, помогая себе руками.

- Вот точно, - соглашаюсь, - мне бы пару месяцев посидеть спокойно, всего пару месяцев еще, но фиг.  Понеслось, потащило, закружило, перемены какие-то ебучие, да так быстро, что мух ловить не успеваю…

- Надо расслабИть. Релакс, - смеется, - портишь танец. Ты же есть, что хотель? Теперь она. Надо доверять партнеру, - спрыгивает со стены, протягивает мне руки, ловит мягко, ставит аккуратно.

Лезем через какие-то руины, выползаем к действующей стройке, где нас атакует стайка собак.

Черный человек молниеносно поднимает меня на плечо, и делает попытку драпануть. Придерживаю его за уши:

- Куидадо…тфьу ты, пропасть… Нельзя бежать. Стоп. Поставь меня на место. Вниз. Даун. Даун, блять.

Собаки взяли нас в коробочку, но близко пока не суются. Мужчина пожимает плечами (на одном из которых сижу я), и ставит меня на землю.

Я обращаюсь к собакам с короткой речью – мы свои, мол, кричать не надо, а надо, наоборот, подойти спокойно и принять дары.

Лезу в сумку, достаю оттуда всякое, раскладываю. Мой новый знакомец хмыкает, и тоже лезет в рюкзак. Собаки сразу врубаются, прекращают свое суперайнэнэ, подтягиваются поближе, повиливая хвостами и поводя носами.

Еда все прибывает. Мы с черным человеком переглядываемся, пересмеиваемся – пара мятых бутербродов, шоколадка, чипсы, печеньки, сыр, сырок, сырные палочки, тростниковый сахар, наконец. Яблоко оставляем себе.

Собаки явно не бедствуют, но из вежливости сметают все, даже сахар.

- Нельзя так хранить собак, - говорит Жан-Луи с осуждением, - опасно для человек.

Объясняю, что это бродячие собаки, что они часто сами нанимаются на работу – стройки, автостоянки, всякая такая лабуда, что они почти ручные, и бояться их не надо.

Я глажу по глазам, по морде красивого полукровку, ржаво-черного, с крупной головой и большими лапами – вылитый кавказец, но поменьше, полегче. Лет четырех.

Хорошего пса сразу чувствуешь, и мне нестерпимо хочется сманить кобелька, увести с собой, но дома – Собакабася, которая точно не обрадуется такому соседу.

Поэтому я просто чешу ему подбородок, глажу кончики ушей.

В разгар нашего братания с собаками из строительного вагончика появляется огромная бабища в оранжевом комбинезоне. На руках у нее – облезлая болонка с голой розовой задницей.

Щеки у бабищи такие круглые и толстые, что глаз и носа пипочкой почти не видно.

- Жопа! – радуется возможности пристроить новое слово черный человек, - Какая жопа!

Но бабища оказывается не жопа, а сторож, гонит нас взашей, орет и гневается. Болонка поднимает голову и суетливо облизывает ей лицо.

Мы сбегаем, снова лезем через стену, и, еще немножко поплутав, выныриваем у театра Васильева.

На Сретенке покупаем еще рома, и направляемся к Чистым прудам, где тотчас же обижаем группу детей, танцующих с огнем.

Жан-Луи отнимает у мальчика дарбук, я отнимаю у девочки пои, и начинается пьяный беспредел.

Я плююсь огнем как гоанский нищий, мы собираем толпу, черный человек не может усидеть на месте (ну – движенец), втюхивает барабан обратно мальчику, отнимает у сбившихся в кучку, действительно охуевших детей еще пару моталок, и выскакивает ко мне в круг:

- Покажи, как ты делаль? Покажи!

Я показываю, он схватывает влет (ну, движенец же, говорю), и мы вполне бодро пляшем какой-то марокканский танец, пока он (движенец, блять) не начинает учить меня правильно трясти сиськами.

- Не так делаль! Не так ноги ставиль! Смотри!

Ну, хуле бы мне не взять внезапный мастеркласс?

Я смотрю на него, стараюсь ставить ноги как он – на внешнюю сторону стопы, и поражаюсь тому, как плавно двигается эта чертова черная кошка, как легко и точно широкоплечий высокий мужчина рисует в пространстве женщину.

Огненные шмели на цепочках мечутся, гудят, замыкают круг, приглушают внешние звуки – гул публики, сухой треск дешевенького думбека, но я знаю, что это ненадолго.

Шмели превратятся в маленьких синих светляков, а потом и вовсе исчезнут, и мы перестанем быть сферическими конями в вакууме, уличный шум обретет ясность и объем, круг разомкнется.

Фитили отгорели, публика завопила, мы вернули детям их игрушки, насыпали денег в чехол от думбека – за прокат реквизита, и влились в вечернюю толпу.

Нас неспешно несет к Покровке, Жан-Луи, передав мне бутылку с ромом, вздыхает:

- Ох, усталь. Надо кофе…

- Кофе – это вряд ли. Мы бухие, чумазые и керосином от нас шмонит на десять метров.

- Как это – шмонит?

- Stink, - говорю я, и картинно морщусь, - Dirty, - и показываю ему руки.

Жан-Луи, с трогательным удивлением пьяного, начинает разглядывать свои руки.

- Поищи черную кошку в темной комнате, ага, - одобряю я.

Мы переходим дорогу, сворачиваем в Хохловский, и напарываемся на группу бритоголовых подростков (ну, мне там всегда не везет).

- Балетки! – радуется Жан-Луи, тыча пальцем в подростковые говнодавы, - Балетки! Как твой!

Подростки тоже проявляют некоторую радость, тыча пальцами в моего спутника, и приговаривая – черножопый.

Жан-Луи моментально трезвеет, группируется, взгляд становиться хищным, но, при этом, продолжает канать под пьяного монаха.

- Это кто? – спрашивает, обводя широким жестом бритоголовых.

- Не знаю, - отвечаю с ленцой, - наверное, скинхеды. Дети, вы скинхеды?

- Скинхееееды, - тянет черный человек, - Скинхеды – это плёхо. Давай их въебать?

- Ты что? – говорю, - Это же дети. Детишки. Их нельзя въебать.

- Я неправильно сказаль? Въебать – это бить. ВыебАть – это…как?...делать секс…

- ВЫебать. Трахнуть, переспать, занять кого-нибудь любовью. Ну, да – делать секс.

- Я правильно сказаль! А ты – неправильно. Дети нельзя переспать. Дети можно бить. Мы будем их бить, а не выебАть.

- Все равно неправильно. Въебать – это ударить. Один раз ударить, понимаешь? – я показываю короткую пантомиму, - Правильно было бы сказать – давай их отпиздим.

- Отпиздим?

- Отпиздить. Избить. Вздуть. Поколотить. Отлупить, - изображаю жестами разницу между всем перечисленным и «один раз ударить», удивляясь про себя, что дети до сих пор не кинулись пиздить нас.

Бросаю взгляд в сторону – улица пуста. Детишки растворились в темноте, видимо, рассудив, что с психами, благоухающими керосином, связываться не стоит.

- А где дети? – отвлекся от постижения русских смыслов Жан-Луи.

- У-еб-ли.

- Опять ебать. Ты сказаль, что много других слов.

- Ей-богу – много. Я тебе потом разговорник подарю. Словарь.

- У меня есть. Я купиль, - Жан-Луи достает из рюкзака синюю книжицу, - Смотри – хороший?

«Словарь театральных терминов» - читаю на обложке, и хвалю, - Очень хороший. Увидишь, тут много других слов, кроме «ебать». Мамой клянусь.

 

Мы извилисто бредем к Лубянке, болтая о фестивале.

Я жалуюсь, что в этот раз смотрю только то, что нравится.

- Это неправильно, - говорит черный человек.

Я соглашаюсь – точно. Это неправильно – видеть только то, что и так знаешь. Иногда невредно пускать под пустынные своды черепа чужие мысли. Чуждые. Некомфортные.

В этом и смысл – сменить хоть ненадолго точку сборки. Увидеть другими глазами.

 

Забирая в сторону от Красной площади, идем на мост, долго стоим, глядя в темную, далекую воду.

Сквозь привычный уже, плотный ночной шум, как сквозь войлок, назойливо пробивается какой-то посторонний, но смутно знакомый звук, я прислушиваюсь, стараясь вспомнить – что это? – и начинаю хлопать себя по карманам. Это телефон. Мой телефон.

Нахожу трубку с десятком неотвеченных вызовов, перезваниваю:

- Ололо. Привет. Прости. Я не слышала. Да. Да, собираюсь. Скоро. Ну, как хочешь… А ты где?  У «новокузнецкой» через двадцать минут. Хорошо, давай. Пока-пока…

- Это у тебя муж? – черный человек не отрывает взгляда от воды.

- Вроде того. Он за мной приедет, пошли. Отвезем тебя к гостинице.

Мы спускаемся по лестнице, зацепившись друг за друга мизинцами. Как дети.

Жан-Луи начинает что-то рассказывать – быстро-быстро, так, что от меня ускользает не только смысл, я перестаю различать отдельные слова, все сливается в мелодичное, густое мурлыканье, но я не останавливаю его – зачем?

Я иду рядом, и думаю – если он отнимет руку, закроет глаза и заткнется – я его потеряю.

- Ты непохожа, что у тебя есть муж, - сварливо говорит Жан-Луи.

- У меня нет мужа. У меня есть мужчина. Бойфренд. Понимаешь?

- Бойфренд – это несерьезно, - и снова начинает раздраженно мурлыкать набирая обороты.

А я впервые, наверное, за последние пять лет, с острым сожалением думаю о том, что бойфренд – это серьезно, про самурайскую честь, которую мне, вероятно, имплантировали взамен утраченной девичьей.

Лучше бы сиськи, думаю я.

Украдкой оглядываю черного человека. Он мне нравится. Мне всегда нравились мужчины, обладающие качествами хороших служебных собак.

Силой. Надежностью. Свирепостью.

И, хотя этот больше похож на кота, а пахнет так и вовсе белочкой, я знаю, что он хорошая собака. Хорошую собаку сразу чувствуешь.

Но я ведь тоже – хорошая собака.

Поэтому я не дергаю его за руку, не сворачиваю к набережной и не выключаю телефон,

мы идем к «Новокузнецкой», две хорошие собаки, одна из которых склоняется к мысли, что быть маленькой сучкой, временами, гораздо проще.

У метро вижу знакомую машину, знакомый силуэт рядом, говорю – о! за нами уже приехали!

Жан-Луи резко останавливается, вскидывает руку, и, как по волшебству, на пустой улице появляется  серебристая тойота, тормозит рядом с нами.

- Поеду сам.

- Как знаешь, - мы обнимаемся, трижды расцеловываемся, он садится в машину.

Отхожу на шаг, но Жан-Луи снова открывает дверцу, ловит меня за рукав:

- Подари мне вещь. Маленький вещь, просто так.

Я опускаю руку в сумку, шарю – прокладка, книжка, зонтик, кусачки, яблоко…Яблоко!

Протягиваю подарок, Жан-Луи смеется, берет, и его увозят от меня.

 

 

- Что это за поц? – спрашивает любимый мужчина, когда я ссыпаюсь на переднее сидение.

- Так, один движенец. Поехали домой, ангел, поехали, утро почти, - отвечаю я, маленькая сучка.

LinkReply

Comments:
Page 1 of 4
<<[1] [2] [3] [4] >>
[User Picture]From: beforescriptum
2009-06-19 06:11 am (UTC)
а я уж было подумала, что жонглировать семью шарами - это семьей своей жонглировать, аки шариками, ога.))
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: mosomedve
2009-06-19 06:17 am (UTC)
*завистливо* то есть, у вас было две бутылки рома?
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: solipsistka
2009-06-19 06:28 am (UTC)
ыыыых
завидую тому, как ты пишешь)
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: mosomedve
2009-06-19 06:57 am (UTC)
я смотрю, нас тут уже два завистника.
(Reply) (Parent) (Thread) (Expand)
[User Picture]From: kot_kam
2009-06-19 06:29 am (UTC)
Долго сдерживался, но встреча с подростками-скинхедами меня добила. Рыдаю.

Да, в этом городе, если уж быть черным, то только большим и страшным...
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: v39th
2009-06-19 06:35 am (UTC)
Я приезжала в Москву на выходные 12го, и гуляла до изнеможения по улицам и паркам, и около 1905 года. И болтала со своим старым другом, который изумителен.
И было солнце и мокрые листья от утреннего дождя, и какая-то жуткая гроза 13го вечером.
Я просовывала нос в запертый на ночь забор вокруг смертных грехов Шемякина и разглядывала замочки на металлических деревьях.
Вы мне вернули еще раз Москву которую я люблю
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: jaljustrelka
2009-06-19 06:42 am (UTC)
Спасибо, Глория!
Это как подарок:)
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: mikloshich
2009-06-19 06:43 am (UTC)
восхищаюсь множественностью твоих талантов))
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: angelion_li
2009-06-19 06:44 am (UTC)
Господи, как прекрасно! :)
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: reddaro
2009-06-19 06:47 am (UTC)
Лё шадка, шаткий лёд, синий, как летний снег в Москве. Ебать детей действительно недействительно для воспитания, лучше съездить по ушам. Восторг и обожание.
(Reply) (Thread)
From: gekkkon
2009-06-21 10:05 am (UTC)
такой по ушам съездит, дак детям крыши посносит...
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: shantimora
2009-06-19 06:53 am (UTC)
н-да... очень понимаю, сама недавно маялась - вот такие ночи они подарок или наоборот?
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: sannichka
2009-06-19 06:55 am (UTC)

браво!

такой пёстрый коктейль из чувств!
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: ruza_kvetka
2009-06-19 06:59 am (UTC)
Отличная история!
Глория, когда уже вы свою книжку выпустите? А то "Жонглеры" как-то быстро кончились...
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: mosomedve
2009-06-19 07:07 am (UTC)
ааа!!! это был мой комментарий!
(Reply) (Parent) (Thread) (Expand)
[User Picture]From: only_up
2009-06-19 07:11 am (UTC)
спасибо, великолепная история.. очень живая..
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: lary_sv
2009-06-19 07:35 am (UTC)
вот эта вот дурацкая самурайская честь ... но здорово конечно же )
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: yanka_32
2009-06-19 08:06 am (UTC)
какая прекрасная история и рассказано отлично. и черный мужчина - ах, мечта!..
(Reply) (Thread)
Page 1 of 4
<<[1] [2] [3] [4] >>