Осенью, когда мне исполнилось шесть лет, от нас насовсем уехала Зося.

Где-то на Буковине заболела ее сестра. Инсульт, - говорила Зося, - совсем обезножила, поеду доглядывать.

Зося долго плакала, обнимала нас с мамой, а потом папа посадил ее в свой жигуленок и отвез в город. Больше я ее не видела. Никогда.

Кроме того, что все мы очень любили Зосю, на ней держался весь дом – она воспитывала меня, готовила обеды, присматривала за животными. Папа и мама, конечно, не могли бы вести такое большое хозяйство, так что они решили подыскать какую-нибудь другую женщину в домоправительницы, но этому вдруг воспротивилась я. Я не желала видеть никаких других женщин на зосиной кухне, нет, ни за что.

- Глория, не вмешивайся в разговоры взрослых, - недовольно сказала мама, - ты ничего не понимаешь

- Подожди, Ань, - остановил ее папа и обратился ко мне, - Но послушай, дружище, тебя же выставили из детского сада, и где же ты теперь будешь обедать? Нам с мамой некогда возиться на кухне, сама знаешь…

- А я все равно ем у тети Гали, - сердито ответила я.

- О! Галя! Гениально! – папа хлопнул себя по лбу – А если мы Галю попросим помочь?

- Генрих, ты избалуешь ребенка, - нахмурилась мама.

- Но разве плохая мысль, Ань? Ты против?

Мама подумала, и не нашла никаких возражений.

-Хорошо, я не против, - вздохнула она, - Галя – хорошая женщина, и Глорию любит. Но, Генрих, ты не должен выполнять все капризы девочки, она и так растет каким-то башибузуком…

- Должен, должен, должен, - запел папа, подхватил нас с  мамой на руки и закружил по комнате, - вы – мои самые любимые женщины, и я должен выполнять все ваши капризы. Поэтому мы в воскресенье поедем в город, к портнихе, чтобы сшить тебе то голубое платье, помнишь, с крылышками, из немецкого журнала. А Глорию с Галей оставим на хозяйстве, да?

- Да, - смеялась мама, - да. Пусти, Генрих, у меня голова кружится…

Папа усадил маму в кресло, а она, сдув прядь со лба, насмешливо заметила:

- Но ведь Галя еще не согласилась.

-А вот мы прямо сейчас пойдем и уговорим ее, -  весело сказал папа, - Ты с нами?

Но мама покачала головой, и мы с папой отправились вдвоем.

Тетя Галя как раз кормила своих мужчин ужином, и нас с папой радушно пригласили за стол. Я из вежливости ковырялась вилкой в гуляше, папа держал речь и его внимательно слушали ровно до того, как он сказал – Конечно, я понимаю, что вести два двора очень тяжело, и хорошо заплачу.

- Шо-о-о? – взревел дядя Боря, и стукнул кулаком по столу так, что запрыгали тарелки, - Наймычкою?!!! Та в жизни никогда этого не будет!!!

- Боря, ты все неправильно понимаешь, - начал папа, а тетя Галя молча уцепила дядю Борю за локоть и повлекла из-за стола. Отведя его подальше, она зашептала ему на ухо, время от времени поглядывая на меня:

-Боря, я пойду. Про дите подумай, хватит ей одной гадюки в доме, Глория мне как дочка, не оставлю девочку чужихе. Так что ты кричи не кричи – а я не отступлюсь.

Дядя Боря почесал затылок, потом, уже остывая, проворчал:

- Та как же ты потянешь два воза, Галя?

- Так мы с Глорией поможем, - пискнул из-за стола Игорек, - Мы ж хорошо вам помогали, правда, мамо, мы все умеем…

- Ну, не знаю, - дядя Боря нехотя сел за стол, - только разве помочь, как своим сродственникам… Но грошей не смей брать, Галина! – строго закончил он.

- А и ладно, - легкомысленно сказал папа, - не хочешь денег – не надо. Я вот Галечке на новый год машинку подарю, да, Галя? Какую хочешь – жигули? Или запорожец?

Тетя Галя заулыбалась, лукаво глядя на дядю Борю, а тот покраснел. Он давно хотел свою машину, копил на нее, но денег было недостаточно, да еще надо было долго стоять в какой-то очереди, а мой папа – он, конечно, мог все.

- Ох, ты и хитрован, Гена, - смущенно качал головой дядя Боря, - ох, и хитрый…Вот кто змеище хитрое, Галина, а ты говоришь…

- Да брось, Борь, - папа махнул рукой, - ты же знаешь, я люблю, чтобы всем было хорошо.

На том и порешили. Дядя Боря, все еще смущаясь, сказал, что какой-то Павло из соседней деревни продает «Победу». Папа очень удивился и обозвал эту «Победу» ведром с гайками, а дядя Боря сказал, что это ничего, он ее сам переберет в лучшем виде, и другой машины ему не надо.

Так мы с Игорьком стали тимуровцами. То есть, это тетя Галя стала нас так называть. Мы и раньше, как все деревенские дети, помогали своим по хозяйству, но теперь это сделалось для нас игрой, и спортом – мы стали настоящими сельскохозяйственными маньяками.

Я ужасно боялась, что, если мы не будем помогать тете Гале, она откажется у нас работать. Все просто – если вы когда-нибудь были домохозяйкой, то вы знаете, что даже в городской квартире работа не кончается никогда, приготовить обед-помыть полы-подшить занавески-сходить в магазин…ога, а пыль ложится каждые два часа, кто не в курсе. Что уж говорить о деревне? Все то же самое плюс куры-утки-козы-кабанчик.

Так что я очень старалась – это я так, по-своему, хранила память о Зосе. А Игорь... Ну, Игорь был хорошим другом, поэтому помогал мне. А еще ему ужасно нравилось, что мы теперь «как взрослые».

-Представляешь, - радостно говорил он, - мы все будем делать сами – как взрослые. Он очень любил делать все «сам».

Так что теперь мы просыпались в пять утра, Игорь, сломя голову, несся к нам на двор, где уже ползал с фонарем конюх Петро, включал свет в конюшне и амбаре, открывал ящики с комбикормом и зерном.

- А, вот и мои деточки, - добродушно приветствовал он нас, и мы принимались за работу.

Мы научились доить коз, вдвоем могли поднять ведро с комбикормом, а еще Петро доверял нам иногда погонять на корде смирную гнедую кобылу или проехать пару кругов на битюге – чтобы скотина размялась. Мы были очень горды собой и довольны.

В шесть просыпался папа и в маленькой летней кухоньке готовил еду для собак. Псы встречали его многоголосым лаем, и папа говорил – «мой грузинский хор», и звонко кукарекал с крыльца, а мы каждый раз смеялись.

Потом папа заходил за нами и нетерпеливо говорил – Бросайте все, бросайте, пойдем…

И мы, пока еще было не очень холодно и сухо, шли с ним и собаками в лес – побегать.

Вставало солнце, лес манил нас голыми черными лапами, в холодном утреннем воздухе далеко разносился лай собак, а мы с Игорьком кидали друг в друга охапки ломких золотых листьев.

- Жалко, что люди не могут летать, так, без всего, просто руками, - сказал как-то Игорек и показал как это – руками.

- Ну, всегда можно полетать, если хочется, - ответил папа и неожиданно рухнул в листву, прямо на спину, раскинув руки.

Мы с недоумением уставились на него, а он похлопал ладонью рядом – мол, присоединяйтесь. Мы, смеясь, шлепнулись на землю и раскинулись двумя морскими звездочками.

- Что, папа, что? – спрашивала я, а он приложил палец к губам, а потом указал вверх. И мы уставились вверх, и небо потянуло нас к себе, мы падали и падали, все выше, за самые тучи, так, что кружилась голова.

Потом папа сел и спросил:

- Ну, как? Здорово?

А Игорь сказал:

- Да-а-а…Как на парашюте….

- Нет, на парашюте все наоборот, - смеялся папа, - земля летит на тебя, как большой камень, понимаешь?

Потом мы возвращались, и папа кормил нас всех омлетом с помидорами – пышным как пирог, щедро посыпанным зеленью, и Петро, восхищенно причмокивая, говорил:

- Уж такая знатная у вас яешня, Генрих Васильевич, что просто – ах. Даже моя жена-покойница ничего такого не умела изобрести…

А папа говорил – на здоровье, и подмигивал нам с Игорьком.

Потом папа с мамой уходили на работу, а мы подметали двор и бегом бежали к тете Гале, где запыхавшийся Игорь гордо отчитывался:

- Мамо, скотину мы упорали, двор подмели, так что вам только в доме работа осталась. Но мы и там поможем, если хотите…

- Ах вы, деточки мои золотые, -  умилялась тетя Галя, - та нет, ничего не надо, идите уже поиграйте, - и насыпала нам полные карманы орехов и сушеных яблок.

- Какое «поиграйте», мамо, - укоризненно говорил Игорь, - мы теперь вам пришли помочь Говорите, что делать.

И тетя Галя выдавала нам для чистки большие латунные тазы, в которых варила всяческие варенья, а после этого почти силком спроваживала со двора.

- Где вас носит, - напускались на нас другие дети, - мы же собирались играть в войну двух великих племен, а без вас совсем не та игра…

- Нам не до глупостев всяких, - солидно отвечал Игорь, - мы делом занимаемся.

Но мы, тем не  менее, охотно включались в игру, а потом катались на шине, и всячески колобродили до самого вечера, а вечером вся карусель начиналась заново – загнать скотину, покормить, подмести двор…

Говорят, что если человек сильно устает, то спит без сновидений. Но я помню, что в тот год мне снились замечательные цветные сны – про пиратов, Африку и полеты на луну (я просто прочитала Сирано тогда), такие яркие и интересные, что я пересказывала их Игорю как сказки.

Не знаю, была ли реальная польза от всей этой нашей возни, но Петро и тетя Галя очень нас хвалили.

Когда возле сельпо женщины жаловались на своих детей, тетя Галя, небрежно поводя круглым плечом, говорила:

- А у меня детки ну прямо золотые. И послушные, и работящие, так уже мне помогают, я на них не нарадуюсь.

- Та не хвались так, Галю, - говорила ей какая-нибудь из теток, - не бывает золотых детей,  если только они у тебя  не ангелы с крылышками.

- Ну, не знаю, - отвечала тетя Галя, - нарочно придираться  и то не к чему. Разве что, - тут она как бы задумывалась, - Ой, вот Глориечка так плохо ест, так плохо…Ничего не впихнешь. И дите, вроде, небалованное…

- А с чего ж оно будет хорошо есть? – вмешивалась в разговор баба Вера, мой давний недоброжелатель. Это она разносила обо мне нелепые, «мистические» слухи, - оно и не будет есть, бисова дытына, оно ж и жить не должно было.

- Та типун тебе на язык, старая кочерыжка, - возмущенно отвечала тетя Галя, - Шо ты мелешь?

- И не мелю, а чистисиньку правду говорю, - начинала свою излюбленную песню баба Вера, - и родилось оно синее и страшное, под самую ту ночь, когда ведьмы на Лысую гору слетаются на свое дьявольское веселье, и матерь свою чуть не убило, и я не удивлюсь, если доктор тот с чертом побратался, шобы жизню своему вылупку сохранить…

- Ой, и как же тебе не совестно, - тетя Галя подпирала крепкими кулачками тугие бока и сунула грудью на бабу Веру, - советская женщина, а такое суеверие городишь…Та за такое и поп бы тебя не похвалил, старая ты бессовестная ворона…

Папинька мой был хорошим бароном еще и потому что всегда был в курсе всех сплетен и слухов, которыми жила деревенька.

- Глория, - говорил он мне, - ты знаешь, что эта старая ведьма тебя не любит. Будь осторожна, детка, не подставляйся.

- Но, папа, я же ничего плохого не делаю!

- А и не надо, - грустно улыбался он и цитировал, - …будь ты чиста как снег, нетронута как лед, но клеветы тебе не избежать, понимаешь?

- Нет, - удивлялась я.

- Ну, как тебе объяснить, - папа, по своей привычке, начинал мерить шагами комнату, - вот если я начну всем рассказывать, что ты никакая не маленькая девочка, а большой зеленый крокодил, - тут я начинала смеяться, а папа продолжал, - Вот-вот, на первый раз меня поднимут на смех. На второй – задумаются, а на третий – начнут к тебе присматриваться и говорить, что – да, какая-то ты зеленоватая, и слишком много времени проводишь на болоте, и наверняка ешь других детей.

- Неужели люди такие глупые? –не могла поверить я

- Люди всякие, - вздыхал папа, - и, к сожалению, довольно часто позволяют себе не думать, а только повторять чужие мысли – пусть и дурацкие.

- И что же делать?

- Ничего тут не поделаешь, - папа разводил руками, - против клеветы и мелочных придирок оружия еще не придумали.

- А если я всем скажу, что никакой я не зеленый крокодил?

- Ну, сама подумай, как выглядит человек, который ходит и бормочет, что никакой он не крокодил?

- Как дурак? – поразмыслив, говорила я

- Ну, да.

- А если я надаю ей по носу, или накричу на нее?

- Отлично, прослывешь истеричкой и драчуньей.

- Ну, папа, так нечестно, - я хмурила брови и фыркала, - ну, скажи же, что делать.

- Держаться подальше от этой грымзы, вот и все, - и папа ласково трепал меня по макушке, - берегись ее, дружище.

Но, конечно же, я не убереглась.

Однажды мы с Игорьком нашли на тропинке мертвого черного цыпленка. Какой-то мужичина, видимо, не заметив маленького покойника, еще и наступил на него сапожищем, так что трупик был плоским как блин. Само собой, мы не могли пройти мимо – опустившись на корточки и отпихивая собаку, мы стали палочками переворачивать птичку. Пес вдруг зарычал, я сказала автоматически – Миша, нельзя, и тут нас с Игорем больно ухватили за уши.

- Ах вы, ироды, - орала баба Вера (а это была она), - курчатко мое замордували!

- Пустите, баба Вера, то не мы, оно уже было дохлое, - заголосил Игорь, пытаясь вырваться, но она не унималась, выкручивая нам уши, баба Вера продолжала орать:

- Я тебе дам – дохлое, байстрюк бессовестный! Отведу к матери сейчас, неповадно ей будет похваляться таким покыдьком! Ишь, взяла моду…

Я, честно сказать, совсем не привыкла к подобному обращению, поэтому не стала дожидаться, пока нас за уши протащат через всю деревню и сильно укусила бабу Веру за жирную ляжку, а потом еще и пнула в голень.

- Ой, лышенько, убивают! – завопила та еще громче и разжала руку. Я треснула ее и по другой руке, схватила Игорька за шиворот и мы пустились бежать.

- Ой, людоньки, та шо ж цэ робыться, - неслись нам вслед вопли бабы Веры, - убивцы! Изверги! Та шоб вы перевернулись, та шоб вас пидняло та гэпнуло! Уже я найду на вас управу, слезами кровавыми у меня умоетесь, чортивня проклятуща!

Миша мчался впереди нас огромными скачками, глупому псу казалось, что это такая веселая игра. Мы с Игорем со страху забежали на другой конец деревни и нырнули в лопухи.

- Ох, и влетит нам, - пыхтел Игорь, пытаясь втиснуться поглубже в заросли, - ох, и влетит…

-Да за что? Мы же не трогали этого цыпленка! – возмутилась я.

- Не за цыпленка. За то, что стукнули бабу Веру, - Игорек благородно решил разделить со мной вину, - Взрослых нельзя бить, или ты не знаешь?

- Не знаю! – заносчиво ответила я, - папа меня учил всегда защищаться! Еще не хватало – будет мне всякая дура уши выкручивать ни за что! – тут я прикусила язык, вспомнив папины слова про клевету, - ой, Дзыга, нам надо срочно бежать к моему папе…Черт! Черт!

Мы выбрались из лопухов и помчались к больнице, но уже на подходах стало понятно – опоздали.

- …мое курчатко! Эта цыганва черномазая и ваша хваленая дочечка, - доносился с больничного двора противный визг бабы Веры, - и меня чуть до смерти не закусали, прививки надо делать от бешенства!

Мы тихенько поползли за кустами поближе и осторожно выглянули на двор.

Баба Вера стояла, окруженная кучкой зевак и потрясала перед папой цыплячьм трупом. Папа, большой и спокойный, в своем белом халате был похож на айсберг.

- Да что вы, Вера Павловна, дети не ядовитые, - с добродушной насмешкой отвечал он.

- А! Не веришь! – баба Вера задрала платье и бесстыдно демонстрировала восхищенной публике покусанную ляжку.

- Успокойтесь, Вера Павловна, не вводите в соблазн мужчин своей красотой, - папа аккуратно одернул ее платье и приобнял старуху за плечи, - пойдемте в мой кабинет и спокойно во всем разберемся.

- Никуда я не пойду от людей, пусть свидетелями будут! – баба Вера воинственно стряхнула папину руку, а тот, оглядев зевак с демонстративным изумлением, спросил:

- Люди? А при чем тут люди?  Или есть еще смертельно укушенные моей дочерью? - по толпе пробежали смешки, - А, может быть, она еще кого-нибудь убила? Корову? Собаку? Младенца?

- Та ни в жизнь девка докторская не тронула бы ни щеня, ни курча, - послышался чей-то голос, - то все наветы, люди, от же с толку сбила эта кликуша заполошная, - все закивали, послышалось одобрительное бормотание и люди стали потихоньку расходиться.

- Та как же…Та вот же.. – вскинулась баба Вера, но папа снова обнял ее за плечи, развернул и повел к себе в кабинет.

- Разумеется, я заплачу за цыпленка. И обработаю рану, которую нанесла моя дочь. И, разумеется, дети будут строго наказаны, - говорил он старухе.

- Слыхала? Дети будут строго наказаны, - испуганно прошептал мне Игорь

- Не бойся, это он нарочно. Мой папа не такой. Не будет наказывать, не разобравшись, - уверенно ответила я.

- Хорошо бы, если так, - угнездившись в кустах, мы стали дожидаться, пока уйдет вредная старуха.

Через некоторое время мы увидели как папа, уважительно поддерживая под локоть бабу Веру, провожает ее до ворот. Когда он шел назад, мы к нему подбежали.

- Ну, что? Влипли, шкеты-карапеты? – посмеиваясь, спросил он, а Игорек зачастил:

- Та то не мы, дядя Гена, она брешет все…

- Я знаю, мальчик, - мы присели на одну из скамеек, стоящих на больничном дворе, - вот что, ребятки. Бегите , расскажите все Галине…Да не бойся, Игорь, твоя мама – разумная женщина, ничего тебе не будет, просто надо предупредить. Но будьте готовы к неприятностям, эта хавронья не успокоится, еще неделю будет сплетничать.

- Папа, а зачем ты заплатил за цыпленка? Теперь все будут думать, что мы и правда его убили, - обиженно сказала я.

- Цыпленок – это повод, маленький. Ну, сама подумай – если бы дело действительно было в нем, никто не стал бы поднимать такого шума, ведь так?

- Так, - грустно кивнула я

- Эй, гляди веселей! – папа щелкнул меня по носу, - ничего страшного, поболтают и забудут. Перетерпите, - и он улыбнулся нам с Игорем.