Три недели прошли вполне мирно. На следующее утро после поездки к старухе я нарочно обошла весь дом, заглянула под все одеяла – змеи пропали, и страх прошел бесследно. Я даже показывала папе из Брема, какие гады мне мерещились.

Подошло время ехать к старухе снова, папа собирался нас отвезти, но мама отказалась и сама села за руль.

Ехали мы гораздо дольше, чем в первый раз, было жарко, но я не капризничала – мама очень редко водила машину, и здорово нервничала.

Старуха возилась на грядке у дома, и встретила нас как старых знакомых. Провела в дом, дала напиться с дороги и отдохнуть, подробно расспрашивала маму обо мне – как я ем, да как я сплю, да не кричу ли во сне.

Мама отвечала неохотно– было видно, что Захарьевну она побаивается.

Потом старуха долго водила руками у меня над головой, и, помолчав, сказала маме:

- Не пойму я, что с твоим дитем. Страх из нее ушел, порчи нету, а в голове – как взрыв какой-то черный. Хворая она у тебя.

Мама с готовностью закивала, и стала рассказывать, как я болею все время, и даже заплакала.

Старуха нахмурилась.

- Ну, будет, не реви. Про эти ее болячки знаю, Генрих не раз ко мне приезжал, совета просил. Тут другое …

-Что? – мама подняла на старуху заплаканные глаза

- Так ото ж, - Захарьевна по-мужски хлопнула себя по колену, - не пойму я. Ладно. Травок заварю сейчас. Пошепчу над ней…

- А как же…Вы же сказали – не знаете, что делать… - сказала мама

- Как это – не знаю? – возмутилась старуха. – А обряд закрыть с того раза надо? А после помолимся,  может, и вразумит меня Господь.

Захарьевна раздула огонь в печи, снова набросала туда сухих трав, в ушат на этот раз она тоже положила каких-то травок.

Меня опять обливали водой, старуха шептала что-то, а потом подала маме ковшик и велела умыться.

- Зачем? – удивилась мама

- Лицо ополосни, - терпеливо повторила старуха, - и слушай сюда. Сейчас я ее водой из-под тебя обмою, и буду говорить слова. Ты их крепко запомни – повторять не стану, записывать нельзя. С собой дам тебе растениев, будешь дома заваривать, узваром дите обмывать и заговаривать - чтоб переполох не вернулся и болячки ее отошли, поняла?

Мама кивнула и поплескала себе в лицо из ковшика.

Бабка стала лить мне на темя эту воду и говорить нараспев стихи. Мама напряженно смотрела ей в лицо, шевелила губами – запоминала.

Меня, как и в прошлый раз, потянуло в сон, глаза закрывались, в голове гудело словно кто-то пел, не размыкая губ – мммм…ммммм….мммм…

- Я сбилась, сбилась... – вдруг с отчаянием сказала мама, но старуха не остановилась, продолжала бормотать.

Закончив, она велела маме подать простыню, завернула меня и посадила на топчанчик.

- Что же теперь делать? Я сбилась, не запомнила слова, - мама вцепилась в рукав старухе, заглядывала в лицо, но та молчала. Мама опять расплакалась, стала просить повторить слова, старуха же только хмурилась.

Маму было жалко и я подергала старуху за другой рукав:

- Бабушка…Бабушка, а можно, я буду говорить стишок?

- А ты запомнила? – удивилась Захарьевна – Быть не может. Ну-ка, скажи!

Мне стало смешно. Я знала наизусть «Муху-Цокотуху», и «Песнь о Гайавате», и про «…подожди немного, отдохнешь и ты», и еще сто волохиных песен для папы. Прикрыв глаза, я оттараторила стих, и спросила:

- Верно? Так можно, бабушка?

- Можно, - старуха смотрела на меня внимательно, без улыбки. Повернувшись к матери, спросила:

- Сколько ей?

- Пять будет осенью, – сглотнув, ответила мама.

- Ага, - сказала старуха, - а еще что может? Читать умеет?

- И читать, и писать, и считать, - заторопилась мама, а я сказала:

- Мама, писать я не очень… Только по-печатному, и буквы кривые…

Старуха подсела ко мне:

- А в травках понимаешь?

- Нет, - вздохнула я (мне не хотелось ее огорчать), - одну книжку только читала, про лекарственные растения, но картинки еще не выучила. И вообще, я больше животных люблю.

- Это она в отца, - мама кивнула, - тот дома целый зверинец развел…И эта туда же. Никого не боится – ни собак, никого. Даже крыс.

- Так-так, - старуха надела очки, стала разглядывать мои ладони. Потом сказала маме – Старая корова. Точно твой Генрих сказал… Чуть не проглядела. А скажи мне, милая, головную боль она руками не снимает? Или еще чего?

- Нет, - мама слабо улыбнулась, - головную боль не снимает, пока только вызывать научилась, - тут она вдруг задумалась, и добавила, - разве что…ну, она всегда знает, если у меня мигрень, или если заболел кто-то – как чувствует.

- Как знаешь? – строго спросила у меня старуха.

- Как все, - я пожала плечами, - Вижу. Когда у мамы голова болит, она делает вот так, - я наморщила лоб и приложила руку к виску, - а когда Зосе плохо, она делает вот так. – я приложила руку к груди, - А со зверями…Ну, шерсть не блестит, и пасть бледная, и вот тут припухает, - я провела пальцами под глазами.

- А ты не умеешь чужую боль унять? – снова спросила старуха.

- Нет, - я печально покачала головой, - не умею. Только вижу, и все.

- Ничо, научишься, – старуха ласково потрепала меня по волосам, но смотрела при этом на маму.

- Ты вот что, мадамка, девку мне отдай, - помолчав, сказала она.

- Как это – отдай? – мама испуганно вскочила со стула.

- Та сиди, - махнула рукой старуха, - обыкновенно – отдай. Учить буду. Я старая уже. Давно Господа молю, чтобы он мне годящую девочку послал. Видно, услышал он мои молитвы. А тебе она все равно ни к чему…

- Да как вы смеете, - вспылила мама, но старуха опять махнула рукой:

- Не бреши. Мне – не бреши. Девке на роду написано сиротой быть, это Генрих твой судьбу обмануть решил, тебя от смерти спас. Но тебе-то дите это ни к чему, я все вижу. А мне годится, вот и отдай.

- Да как же я отдам своего родного ребенка! – мама все-таки встала со стула и бочком стала подбираться ко мне поближе.

Старуха тоже встала, и сама отдала меня маме в руки.

- Так решим – привезешь мне ее через двадцать восемь дней. Привези – я над ней не дошептала. Та не бойся – силой не возьму, разве что добром отдашь. Толку все равно тебе от нее не будет – беглая она у тебя.

- Как это – беглая? – спросила мама, крепко прижимая меня к себе.

- А увидишь, если не отдашь, - ехидно усмехнулась старуха.

На этом разговор и закончился, Захарьевна дала маме узелок с травами, спросила еще раз запомнила ли я стишок, и мы простились.

Мама пулей вылетела за дверь, дрожащими руками пристегнула меня, и всю дорогу так крепко держалась за руль, как будто не вела машину, а толкала ее вперед.

Папа ждал нас, и сам открыл ворота. Мама выбралась из машины, схватила меня и молча устремилась к дому.

- Аня, постой, - папа догнал ее и повернул к себе.

- Нам надо уезжать, - мама, ничего не объясняя, вырвалась и снова зашагала вперед.

- Да постой ты…Аня! Да что случилось, - папа обогнал ее и взял за плечи.

- Она…Она сказала, что заберет Глорию, - губы у мамы задрожали, по щекам покатились слезы – в который раз за этот день, - Эта твоя старуха…Ее украдут, я знаю…Нам надо уезжать… - она снова попыталась вырваться, но отец не пустил, поднял на руки нас обеих и понес домой.

- Да объясни ты толком, - попросил он, но мама только плакала, уткнувшись в его плечо.

- Мамочка, не плачь, - я погладила ее по волосам и сказала отцу, - Папа, мне очень нравится Захарьевна, но мне не нравится, что мама из-за нее постоянно плачет.

- А почему мама плачет? – осторожно спросил отец, усаживаясь на кровать.

- Захарьевна сказала, что я ей подхожу и она будет меня учить. А мама испугалась, что она заберет меня насовсем. Но она же не заберет, правда? Это просто как в школу ходить, да? Ничего страшного.

- Ах, вот в чем дело, - сказал папа, снимая с мамы туфли, и вытирая ей слезы своим платком, - Аня, послушай меня, детей уже давно никто не ворует. Тем более – бабки. Они всегда подбирали себе сироток, или дурочек…

- Я не сиротка! И не дурочка! – сказала я, топнув ногой

…или таких способных девочек, как наша Глория, - примирительно добавил папа, - которая сейчас пойдет и попросит Зосю сделать нам чаю, - отец замахал мне рукой поверх маминой головы, мол, иди. Я, надувшись, ушла на кухню, а когда вернулась – с Зосей, несущей чай, мама уже не плакала, а, шмыгая носом, с интересом слушала папу. Он рассказывал о Захарьевне.

Она была не местная – казачка, приехала на Украину за мужем. Во время второй войны муж и трое ее сыновей ушли на фронт, а Захарьевну угнали в Германию немцы. Эшелон их по дороге разбомбили, но Захарьевна осталась в живых. Она и еще несколько человек ушли в леса, к партизанам.

- Она – настоящий партизан, у нее даже медаль есть – «За храбрость», а ты говоришь – украдет ребенка, - укоризненно говорил папа.

Когда война закончилась, Захарьевна вернулась домой. Где ее ждали четыре похоронки, ога.

- Она как села на стульчик, так и просидела три дня, - страшным голосом рассказывал папа, - не плакала, молчала, почернела вся от горя. А потом ушла в лес, и никто не видел ее восемь лет.

Зося ахала, мама слушала молча, закусив краешек платка.

- А потом вернулась, но в своем доме жить не стала, сама подняла себе хатку на окраине – ну, ты видела, - продолжал папа, - а где-то спустя полгода стали к ней «ходить люди». Лечила она травами, и молитвой, и заговором.

Местные власти пробовали ее воспитывать, но как только приходил к ней какой-нибудь активист, Захарьевна молча начинала собирать узелок.

- Ты куда это собралась? - спрашивал «воспитатель»

- Как куда? В тюрьму. От веры не отступлюсь, - спокойно отвечала она.

Ну, на нее и плюнули. Сталин, на ее счастье, к этому времени уже умер, и кому была охота с ней возится.

- Вот такая история, - закончил папа.

- «…я стала ведьмой, от горя и бедствий, поразивших меня…», - тихо сказала мама, - Бедная женщина…

- Ну как – бедная, - отец пожал плечами, - она – одна из лучших знахарок в округе, уж поверь мне, я их человек двенадцать знаю. Кстати, несколько – совсем нестарые еще женщины, из тех самых военных сирот – бабки их подбирали, лечили, учили. На Украине очень сильная школа женской бытовой магии. Как они сейчас обходятся – я не знаю. Ну, у многих, правда, свои дети есть…Но чужих они, разумеется, не воруют, так что успокойся.

Мама не успокоилась. То есть, плакать она тогда перестала, но еще примерно неделю изводила нас с Зосей – если раньше она почти мною не интересовалась и старалась держаться от меня подальше, то теперь ей все время надо было знать где я, а лучше, чтобы я была «на глазах». Учитывая, что дома я сидела, только если заболею, а в остальное время мы с Игорьком обычно шлялись по деревне и окрестностям, а Зося вовсе не следила за мной постоянно – ей хватало дел по хозяйству, нам пришлось нелегко.

Мама стала больше со мной возиться, сама укладывала меня спать. Нет, я ее, конечно, любила – как все дети любят своих родителей, но я не любила, чтобы со мной возились, и я привыкла, что папа мне читает на ночь. В общем, я просто привыкла обходиться без нее.

Смешно, папа столько лет таскал маму по врачам, надеялся, что рано или поздно проснется материнский инстинкт, а он себе спал и спал. Но, как только маме пригрозили, что отнимут младенца – ап! – он, скотина, проснулся (инстинкт, не младенец).

Честно – я думаю, она сделала это нарочно. Бабка. Просто припугнула. Такие чудеса народной медицины.

Кстати, к ней мы больше не ездили. Мама четыре недели маялась – везти-не везти, но все решилось само собой.

Умер мой дедушка – папин папа – в далеком Челябинске, и мы все вместе улетели на похороны.

Эту историю мы с мамой вспоминали не так давно – в сентябре. Она рассказывала мне подробности, которых я не помнила, и вдруг пригорюнилась.

- Знаешь, - мама задумчиво водила пальцем по старой отцовской фотографии, - я вот все думаю…А, может, зря я тебя тогда не отдала?

- Спасибо, мамочка, - я ржу, - я тебя тоже люблю.

- Да я серьезно, - мама сердито толкает меня, -ты же была…как это сейчас говорят? Индиго? Я тебя даже побаивалась – читать ты научилась сразу, будто всегда умела, ничего не боялась. Никогда не плакала. И взгляд был такой…недетский.  А вдруг у тебя были эти…паранормальные способности? И надо было их развить … А я испугалась…И жизнь тебе испортила.

- Конечно, испортила, – я говорю очень серьезно, и мама начинает хихикать, - но, мама, я ведь тоже немало крови у тебя выпила. Будем считать – квиты.

Мама смеется, но нить не теряет.

- Нет, послушай. Она же тебя вылечила тогда все-таки. Ну, будем считать – сильный гипнотизер, но я же видела эту змею на воске, ты помнишь?

Я киваю. Из всей этой истории я помнила немного – но змейку на воске, железную мисочку, бабкины руки – большие и твердые, как буковые деревяшки – помню.

- Ну, видишь, - говорит мама, - а еще ты перестала так болеть тяжело как раньше. Были бронхиты, простуды всякие – но уж не пневмонии. Эх, если бы в третий раз поехали…И это – она же сказала, что ты беглая. Так и вышло – нигде ты не живешь дольше пяти лет, все дальше и дальше от дома, замуж не идешь, мужиков меняешь как перчатки…Никто тебе не нужен. Беглая, как есть.

- Ну, мам, - говорю, - ну ты чего? Так и я прорицать могу – сказать слово от балды, ничего не объяснять, и пусть потом сами придумывают. Толковый план, открываем контору? Ты будешь исцелять наложением чего-нибудь, а я – исполнять соло на магическом кристалле, идет?

Мама смеется, а мне того и надо.

Но разговор этот я вспоминаю, и на бегу, иногда, думаю такую девочковую мысль – а что было бы, если бы…Ну, все же девочки делают это, да? Мечтают, что вот, приедет лиловый негр в желтом Мерседесе белый принц на белом коне, увезет в замок на Луаре, и будет там ее…эгхм…осыпать лепестками роз. Всю оставшуюся жизнь, без выходных и перерывов на обед.

А я думаю о маленьком домике на берегу Днепра.

В детстве я мечтала стать лесником. И библиотекарем. И конюхом – но это позже.

Принц с конями и лепестками это утомительно. А жить почти в лесу, среди книг (я уж расстаралась бы – чтобы среди книг), выращивать в огородике удивительные травы, разводить всевозможное зверье…

Но, увы, с паранормальными способностями у меня из рук вон. Как сказала когда-то мама – головную боль я умею только вызывать.