Я услышала его голос, и бросилась к нему  как была - в сползающих синих колготках , и с зеленым мечом, и в глупой шапчонке, а он подхватил меня на руки и рассмеялся.

- Ах ты, чертушка! Ты что, так и спала в шапочке?

Я боялась расплакаться. Мне надо было объяснить ему все спокойно, поэтому я промолчала, только крепко обняла его за шею.

- Шею не дави! Шею не дави, - сказал он голосом Карлсона, заглянул мне в лицо и спросил – Что случилось, маленькая? Что с тобой?

Я вцепилась в лацканы его пиджака и уже собиралась все ему рассказать, но тут увидела маму и Зосю.

- Папа, - сказала я дрогнувшим голосом, - мне нужно поговорить с тобой наедине.

Папа снова рассмеялся, и слегка поклонившись маме с Зосей, сказал:

- Извините, дамы, моя любимая дочь желает поговорить со мною наедине.

- Напрасно ты во всем потакаешь ей, - нахмурилась мама, но папа, поцеловал ее в висок и сказал – пустое.

Он отнес меня в кабинет, прикрыл двери и спросил:

- Ну?

- Папа,-  я вздохнула, - милый папа, я сошла с ума. Я всюду вижу змей, а их ведь нет, понимаешь? А я их вижу. Помоги мне, пожалуйста, вылечи меня, только пообещай, что не отдашь в дурдом, хорошо? Обещаешь?

-Постой, дружище, какие змеи, - папа изумленно вздернул бровь, он все еще улыбался, - Где?

- Везде-е-е-е-е-е!!! – заревела я, уже не сдерживаясь, - Они везде-е-е-е, я больше не могу, га-а-а-а-а…

Я орала, плакала, билась в его руках, и это было такое облегчение…Словно меня из тесной зловонной клетки выпустили плясать на раскаленные уголья

Я так извивалась, что чуть не разбила ему лицо лбом.

Папа растерялся ненадолго, в следующую же минуту он, умело зафиксировав меня и прижав к себе, крикнул:

- Анна!  Шприц, быстро!

Мама, прибежавшая на крик, метнулась к шкафчику, вытащила контейнер со стерилизованными шприцами и только слегка замешкалась с лекарством.

- Быстрее, блядь, быстрее, - перекрывая мой визг гремел папа.

Мама уже подходила.

-Поверни ее, - сосредоточенно сказала она и ловко уколола меня в бедро.

-Тише-тише-тише…ш-ш-ш-ш-ш, - папа ходил по комнате, баюкая меня, и я замолчала. Руки и мозги стали ватными. Страх не отступил – он просто не имел значения.

Папа посадил меня на стол, а сам присел рядом на ручке кресла.

-Ну, ты можешь говорить? Ты меня слышишь? Понимаешь? – спросил он, вытирая мне слезы большим шелковым платком.

- Да, - выдохнула я, - да, папа.

- Что случилось, маленькая? Расскажи мне, не бойся, - папа поцеловал мою ладонь и прижал к щеке, - что это за змеи такие?

- Вот, - я обвела рукою стол, - вот здесь змеи, папа. Видишь?

Отец отрицательно покачал головой.

- А я вижу, - вздохнула я, - И на столе. И в книгах. И в туалете. И под одеялом. Ползают и ползают. Это значит, что я свихнулась, да?

Я снова захныкала – действие успокоительного начинало проходить. Это была еще одна моя беда – ни седативные, ни обезболивающие препараты меня не брали.

- Ну, успокойся, детка, тише, смотри на меня, - папа погладил меня по руке, - Никакой ты не псих, просто чего-то сильно испугалась. А скажи, давно они … ммм… ползают?

- Два дня. Но я не испугалась! – горячо заверила я папу, - я не боюсь… просто они так мне надоели, - я устало махнула рукой

- Два дня, - ахнула мама, - и ни слова!

- Что же ты маме не сказала? Или Зосе?

- Я боялась, что меня заберут в дурдом…навсегда…  А ты же меня не отдашь, папочка, скажи, не отдашь?

- Конечно, не отдам, - папа взял меня на руки и стал мерить шагами комнату, задумавшись о чем-то.

- Аня, - наконец сказал он, - собери все, что нужно. Путь неблизкий.

- Папа, ты же обещал, - сказала я севшим внезапно голосом, - ты же обещал не отдавать меня…

- Нет-нет, Глория, не бойся, - папа снова посадил меня на стол и взял за руку, - мы поедем к одной бабушке. Она волшебница, она тебе поможет. А вечером вернемся домой.

- А ты не можешь? – спросила я

-Я не могу, - папа улыбнулся, - но я знаю, кто может. Ты продержишься еще пару часов? Справишься?

Я кивнула. Мама отвела отца в сторону и негромко сказала:

- Генрих,  тебя уволят, если узнают… а они узнают, в деревне ничего не скроешь… Главврач возил свою дочь к знахарке…Генрих…

- Варианты? – коротко спросил отец, - Аня, здесь некому ей помочь, из меня гипнотизер как из дерьма – пуля. До Киева мы ее не довезем в таком состоянии, даже на «колесах», - отец невесело усмехнулся, - Два дня, Аня, подумай – два дня… Как она не ссытся еще, я удивляюсь. Собери аптечку, малышка, и едем.

Мама всхлипнула и прижалась к отцу. Он отстранился и ласково сказал:

- Не время плакать, Аня. Давай, помогай мне.

Мама кивнула и стала быстро собирать врачебную сумку. Зося, простоявшая все это время у двери крупным напуганным сусликом, оставила, наконец, в покое свой фартук и сказала негромко, но решительно:

- Я тоже поеду, Генрих.

- Конечно,  Зофия, если хочешь, - рассеянно ответил отец, - возьми чего-нибудь попить, и бутербродов, что ли…Ехать далеко.

Он содрал галстук и рванул ворот рубахи – терпеть не мог грязное белье. Потом поднял меня на руки и сказал:

- Поедем, маленькая? Меч с собой берешь?

- Да, - я сжала рукоятку меча, который так и не выпускала из рук, и робко спросила:

- Папа, а Тиффани мы можем с собой взять?

- Фани? Да вы же, вроде бы, не ладили?

Я прижалась щекой к его плечу и стала рассказывать:

- Мы помирились. Фани охраняла меня. Ночью охраняла, не подпускала их ко мне. И в нос лизала, когда я плакала. Я не плакса, просто поплакала немножко, а она меня успокаивала. Она же всего лишь собака, понимаешь? Поэтому не могла мне сказать – не плачь, Глория, а только лизала в нос.

- Конечно, возьмем, раз так, - папа улыбнулся и мимоходом подхватил с кресла мирно лежавшую там собаку, - будет у нас настоящий караван.

Он вынес нас на улицу, посадил меня на переднее сидение, пристегнул и вручил Фани. Так я и ехала – при собаке и мече.

Папа завел машину, дождался женщин, и, крикнув, чтобы открыли ворота, рванул с места.

Водил он очень хорошо, но лихачил, а тут и вовсе шел на предельной скорости.

- Пап, - через некоторое время спросила я, - а она настоящая волшебница? Разве они бывают?

- Ань, поговори с ней, - сказал отец, не отрывая взгляда от дороги.

- Нет, я тогда лучше спою песню, можно? Так получается смелее, - тихо сказала я

- Хорошая мысль, - улыбнулся папа, мельком глянув на меня, - что будем петь?

- «Охоту на волков»?

И мы всю дорогу орали волохины песни, папа – модным хрипатым голосом, а я – тоненьким, но верным. Змеи вяло шевелились в темноте под сидениями, а тех, что не смогли пробраться в машину сдувало ветром с лобового стекла.

Дорога и вправду оказалась длинной, и к маленькой беленькой хатке на окраине деревни (или на окраине леса?) с мальвами и вьюнком в палисаднике мы подъехали уже вечером.

- Захарьевна! – взревел отец, вылезая из машины и разминая затекшие ноги и спину, - Захарьевна, ты дома? Это я, Генрих!

На крыльцо вышла статная, костистая старуха, лишь немногим уступавшая папашке моему в росте.

- И чего ты орешь, дуболом? А постучать, как добрые люди? – она говорила строгим голосом, но было видно, что папу она любит и рада ему

Они поздоровались и Захарьевна спросила:

- Ну. Чего тебе?

Папа, вынув из машины весь комплект – меня, собаку и меч, сказал:

- Беда у меня, Захарьевна. Дите заболело. Трэба переляк вылыты, - добавил он по-украински, - Поможешь?

- Чего ж не помочь? – ответила старуха, уколола меня взглядом, но заинтересовалась больше собакой.

- Это шо ж у тебя за зверь такой? Мавпочка? – она потянулась рукой к Тиффани, а та сказала – Яф!

- Та нэвжэ ж  собачка? – старуха отдернула руку и заулыбалась, - от же ж, и напридумует Господь всякой твари!

Папа нетерпеливо вздохнул.

- Та не сопи, - сказала Захарьевна, пытливо глядя на отца, - Помогу, чего ж не помочь. Если дите крещеное.

И тут начался наш семейный цирк. Папа убеждал старуху и предлагал любые деньги. Мама плакала и просила. Папа грозился встать на колени, и таки встал. Мама схватила меня за руку, подтащила к Захарьевне, и велела попросить бабушку хорошенько. А я вдруг обозлилась, и звонко – так что эхо прокатилось – крикнула:

- Не стану! Ну ее! Не хочет – не надо, поехали отсюда.

Фани зарычала, а папа поднялся с колен, отряхнул брюки, и, глядя на старуху в упор, улыбнулся на редкость скверной улыбкой.

- Ладно, старая корова, - спокойно сказал он, - где тут у вас ближайший поп?

Ну, как вам объяснить, выросшие в этой самой демократической России друзья?

Если отвезти младенца к знахарке – значило поиметь неприятности, то крестить младенца – главврачу образцово-показательной больнички и члену, извините, партии – это был полный….Крах, ога. После этого его не просто уволили бы – единственное место, пожалуй, где он мог бы продолжить свою карьеру – это как раз санитаром в дурке, в которую положили бы меня. Такие дела.

Но это еще не конец истории, о нет.

Зося, хранившая все это время загадочное молчание, в свою очередь, грузно опустилась на колени, и, поднимая летнюю дорожную пыль, поползла к отцу, величая его Генрихом Васильевичем и слезно прося прощения.

Папа даже несколько растерялся.

- Зофия, - изумленно спросил он, поднимая Зосю, - Ты-то чего?

И Зося призналась, что несколько лет назад, когда родители мои уехали в Польшу, а Зосю со мной оставили у львовских родственников, она тайно крестила меня. Ога, в истинную католическую веру.

- Так я любила мою пташку, так любила, - всхлипывала Зося, - а она болела все время, и я подумала – а ну, как Глория, моя дзэфачка, умрет некрещеной, и будет гореть в аду?

-Католичка, - папа после паузы расхохотался и обернулся к старухе, - Католичка подойдет?

- А что ж… - та поджала губы, - вера все одно наша, христианская.

- Что ж ты, корова старая, крещеного младенца от некрещеного не отличаешь? А еще профессионал! – папа ткнул меня в руки Захарьевне как вещь, - Иди, работай!

Старуха плюнула ему под ноги, потом, смерив маму взглядом так, что та невольно поежилась, сказала:

- Ты, что ли, мать? Со мной пойдешь! – и пошла было к дому.

- Лучше я, - дернулся папа. Старуха вернулась, ткнула папу скрюченным пальцем в плечо:

- Ты, барбосяка москальська, чув, шо я сказала? Только мать, это наши женские дела, и не суйся, а то прокляну!

- Ладно-ладно, - отец поднял примирительно руки, - не серчай, погорячился я,  - свистнул собаку и пошел к машине, хлопая себя по карманам и бормоча:

- И чего ж я, дурак, не курю? Так иногда покурить надо – а я не курю…

Пол в хатке был деревянный, натертый воском, с пестрыми половиками. Была печка-мазанка, посреди комнаты стоял небольшенький топчанчик, покрытый простыней. Как в больнице, подумала я. Были еще иконы в углу, под потолком сушились травы, а  у окна как дурак среди всего этого, стоял обычный письменный стол, покрытый аляповатым расшитым золотом платком. На столе лежала раскрытой какая-то старая книга и две пары очков в грубой черной оправе.

Старуха указала маме на стул у двери, а меня усадила на топчанчик.

- А ты – бойкая деваха, - сказала она мягко,  снимая с меня шапочку и сандалики.

- Извините, что нагрубила, - я опустила голову

- Прощаю на первый раз, - усмехнулась старуха, погладив меня по голове, - Не плачешь, а батько твой сказал, что напугал тебя кто-то. Как же так?

- Уже плакала, - я опустила голову еще ниже, - когда папа приехал…

- Ага, - старуха взяла мое лицо в ладони и посмотрела на меня лукаво, - и правда, поплакала – и будет.

Глаза ее, когда-то голубые, были теперь совсем светлыми и прозрачными, как вода. В контрасте с темным от загара лицом это было даже несколько страшновато – как будто смотришь на хищную птицу. Но я почему-то не напугалась, а успокоилась, и спросила доверчиво:

- Бабушка, вы мне поможете? Папа сказал, что вы – волшебница…

- Никакие мы не волшебницы, но кое-чего можем. Ты ложись, детка, закрой глазки.

Я послушно вытянулась на топчанчике, а старуха раздула огонь в печи, бросила туда связку сухих трав и поставила котелок.

Потом взяла банку с водой и травяной веничек, позвала маму и велела ей ходить вокруг меня, молиться и разбрызгивать веничком воду.

- Но я не умею молиться, - испуганно сказала мама.

- Молись как умеешь, - хмыкнула старуха, а сама принесла котелок и железную мисочку с воском, и стала этой мисочкой надо мной водить, что-то бормоча.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствовала тепло, исходящее от ее рук. Запахи тлеющих трав, воска, воды и деревянного пола сплетались в странную, печальную мелодию, похожую чем-то на музыку Глюка  (ну, извините. Я без намеков – кто же виноват, что у него такая фамилия?).

Старуха тронула меня за плечо

- А ну, посмотри сюда. Что ты видишь?

Я с трудом открыла глаза и заглянула в мисочку.

- Змейку, - я с удивлением посмотрела на старуху. На гладком воске в мисочке был четкий рисунок маленькой змейки.

- Это оно? – старуха склонилась ко мне, я кивнула, - ну, полежи еще тогда.

Через некоторое время она снова велела мне смотреть. Воск был весь покрыт изогнутыми линиями – так в книжках рисуют человеческий мозг, но ничего похожего на змей там уже не было.

Старуха покивала, довольная, потом велела маме меня раздеть, а сама подтащила к печке деревянный ушат, в который меня и поставили.

Потом меня поливали водой с лепестками каких-то цветов, старуха опять что-то бормотала и обмахивала меня тем же веничком.

Потом меня, сонную, завернули в простыню, и  старуха сказала маме:

- Сейчас уходи. Привезешь мне ее снова, через двадцать один день.

Мама хотела меня одеть, но Захарьевна не позволила. Вынесла маленькое серое одеяльце, так меня и несли до машины – запеленатую как младенца.

Обратной дороги я не помню – спала.