| индейцы |
[Mar. 10th, 2008|04:38 am] |
Утром я бежала - нет, лучше сказать – торопилась на встречу с Игорьком. Бежать в сопровождении козы затруднительно, поскольку у козы, в отличие от собаки, любовь к человеку – вовсе не основной интерес в жизни. Мурка все время останавливалась, чтобы перехватить какого-никакого листика, и мне пришлось велеть ей идти рядом. Я перешла с мелкой рыси на быстрый шаг, чтобы козе было комфортнее.
Игорек сидел на мостике, свесив ноги, и плевал в воду. Мы с ним жили по разные стороны реки, поэтому встречались и расставались всегда здесь – у железного моста через Пояйлу.
Увидев меня, он побежал навстречу, подхватив удочку и маленькое ведерко.
- А я уже и ждать перестал, думал, тебя опять заарестовали. Думал, вот посижу еще пять минут и пойду…
- Ага, я бежала….Ну, почти бежала….Дай, я на тебя посмотрю, а то у меня – вот, вчера папа зашивал рану. Может, и тебя надо зашивать, - я тщательно осмотрела Игорька, но его шкура оказалась крепче моей – были ссадины, но неглубокие.
- Больно было? – ужаснулся Игорек, - Как же тебя выпустили?
- Не, не очень, - ответила я, - Мама заболела, поэтому и выпустили. Чтобы я не крутилась у нее на глазах, ей волноваться нельзя. Но Зося утром мне всю голову прогрызла за драки…И папа еще….Мне пришлось пообещать, что такого больше не будет…
- Это ж с какого перепугу – «не будет»? – удивился Игорек. Он знал, что к обещаниям я отношусь серьезно – как настоящий индеец.
- Дзыга, я тут придумала одну речь, - вздохнув, ответила я, - одну правильную речь, не очень хорошую, но правильную. Мне надо ее сказать этим жабам…
- Вот же ты гусыня иногда бываешь, Глория, я прямо удивляюсь, - насмешливо сказал Игорек, - ну, кто, скажи, будет слушать твои разговоры? Ты сколько раз пробовала? Сто?
- Пусть будет сто первый, - упрямо сказала я, - Только вот где бы их сейчас найти? Где они могут быть, ты как думаешь? Надо сказать, пока я злая еще, такие вещи надо говорить со зла…
- Так пойдем на вчерашнее место…Они обязательно туда припрутся, вот увидишь.
- Зачем? – удивилась я
- Не знаю, - пожал плечами Игорек, - но я бы приперся, если бы так же кому-то навалял…А они нам вчера наваляли, если бы не собака, совсем бы забили. Кстати, за собакой никто не приходил с утра?
- Нет, - ответила я, - видно, ты все правильно придумал, никто не наябедничал на Мишу.
-Вот видишь, - загордился Игорек, - и сегодня все так и будет. Пойдем, рыбки половим, мне татко вон удочку подарил, я уже и червей нарыл с утра, смотри, какие жирные, - и мальчик с нежностью пошевелил пальцем влажную землю в банке.
Я полюбовалась червями и поставила банку обратно в ведерко.
- Так рыба ж водится только в пруду, тебе от мамы влетит, разве нет? – спросила я
- Мамка разрешила, только купаться не велела, - сказал Игорек, - а мне вперлось это купание, раз удочка есть? Пошли уже, пока солнце не вылезло.
И мы пошли. Место, на котором состоялась вчерашняя битва, было открытое, песчаный пляж с ивой и кустами чуть подальше, сюда все приходили купаться.
- А разве здесь клюет? – усомнилась я
- Ну, посидим здесь до полудня, подождем… Если эти не прилезут, пойдем на мостки, подальше. Хочешь первая поудить? – он великодушно протянул мне удочку.
Я отказалась, и, так как купаться мне тоже было нельзя из-за швов, растянулась с книжкой на песочке.
- Почитаешь мне? – спросил Игорек, но я сварливо ответила:
- Рыбаки не отвлекаются. Следи за поплавком, давай.
Игорек ленился учиться читать. Сколько раз я пробовала его научить – всегда заканчивалось тем, что ему надоедало, он захлопывал книгу и говорил:
- Да в школе научусь! А ты мне сама пока почитай, раз умеешь!
Вот я и сердилась.
Так мы просидели довольно долго, Игорь даже наловил какой-то плотвы, а я читала «Похитителей бриллиантов».Я уж думала, что Игорек ошибся и никто не придет, решила дочитать главу и предложить ему убраться отсюда – мы сидели на самом солнцепеке, но не успела я прочесть о вкусовых достоинствах маленького слона, как залаял Миша. Я посмотрела на дорогу и мне стало смешно – все было в точности как вчера – поднимая пыль, к нам приближались мальчишки.
- Какой же ты все-таки умный, Дзыга, - сказала я скорее задумчиво, чем удивленно, - Как у тебя выходит все знать наперед? Вот у меня не получается быть такой умной…
- Это потому, что ты все время читаешь эти свои книжки. У тебя голова забита постоянно, понимаешь? А у меня – свободна, вот я ею и думаю! - сказал снисходительно Игорек, а потом стал звать козу, - Мурочка! А иди ко мне, моя золотая, иди, на яблучко, - он скормил козе яблоко и стал чесать ей шею, - ты ж моя умница! Вот кто молодец, как ты их вчера отделала! Так и надо, сегодня еще получат на орехи! Мой папка всегда говорит – меньше разговоров – больше дела, - с намеком добавил Игорь.
- Ладно тебе, пять минут, - сказала я, - если не получится, то и подеремся.
- Та как хочешь, мы не гордые – подождем. Да , Мурочка? Ты тогда собаку держи, мы с Муркой на них вдарим, если полезут, а ты Мишу в сторону отведешь, раз ему биться нельзя, и тоже подтягивайся, - похоже, Игорек не очень-то верил в успех переговоров.
Мальчишки за это время подошли, и сразу стали задираться.
- О-о-о, кого я вижу, - запел Богдан, он был самым старшим, в этом году должен был пойти в школу, - Вы разве не поняли, что это – наше место? Еще раз объяснить? Так мы – всегда пожалуйста, - он сделал вид, что поднимает с земли камень, Миша присел на задние лапы и злобно, истерично зарычал.
- Что, боишься, паскуда? – посмеиваясь, спросил Богдан у пса, но остальные мальчишки подались назад.
- Ничего, сейчас ты у меня забоишься, - я положила руку собаке на загривок, и обратилась к деревенским, стараясь говорить как можно более мерзким голосом, - Значит, так. Слушайте все сюда. Вы мне надоели, понятно? Если кто-нибудь сейчас бросит хоть малюсенький камушек, или вы еще раз полезете бить нас всей толпой – я спущу собаку. А когда мой Мишенька всех вас как следует покусает, я пойду к отцу и все ему расскажу. И про камни, и про все, понятно вам?
- Ой, та не бреши, - махнул рукой Богдан, - та пацаны, чего вы напугались? Когда она ябедничала? Глория, я тебя уже сколько знаю, и ни разу такого не было. Не верьте ей, она так, пугает…
- Прекрасно ты мне поверишь, дорогой Богданчик, - продолжала я, входя в роль ябеды, - когда твой папочка тебя ремнем отлупит! А он отлупит – кидаться камнями в живых людей это очень плохо, - повторила я вчерашний аргумент Игорька (сам Игорек сидел, обнимая Мурку за шею и, казалось, совсем меня не слушал – ждал удобного момента для атаки)
- Глория, та ты сдурела, - все еще не верил мне Богдан, - та ты шо? Если ты наябедничаешь, тебе ж никто слова больше не скажет… Никто на тебя и не посмотрит, все будут на тебя только плеваться… С ябедами никто не дружит, ты же знаешь?
- А была мне охота с вами дружить! С вами, вонючими угнетателями народов, - презрительно сплюнув, сказала я
- Чего? Какие еще угнетатели? Она чего сказала, ты понял? – ошарашенно спросил Богдан у стоявшего рядом мальчишки, тот только развел руками.
- Фашисты – вот какие, - я, наконец, могла показать всю свою злость, - Ты, Богданчик, фашист и трусливая плесень! Только фашисты бьют людей за то, что они цыгане. Или евреи, - для убедительности добавила я, - И ты, Богданчик – первый фашист!
- Что-о-о-о? Да я тебя сейчас урою, гнида, - взвыл Богдан, и кинулся было ко мне, но я сказала собаке – Миша, улыбнись гостям, - и пес заступил ему дорогу, молча оскалив страшные клыки. Ну, был у нас такой фокус, да. Улыбнись, скажи и не может быть. Почти все мои собаки знали это – публике нравится.
Богдан остановился, набычившись, глядя на меня с ненавистью. Фашист – это было самое страшное оскорбление у нас тогда.
- Давай, урой меня, гнида, - сказала я ему ехидно, - Попробуй. Миша со вчера по твоей жопе скучает. Вкусная у Богданчика жопа, скажи, Мишенька?
- Гуфф! – с готовностью ответил пес, и среди мальчишек послышались сдержанные смешки. Богдан понял, что теряет аудиторию и постарался повернуть дело.
- А без собаки ссышь, да, Глориечка?
- Богдан, - скучающим голосом сказала я, - ты и дружки твои – вонючие фашистские морды, и руки марать я об вас больше не буду. Для вас у меня теперь только один разговор – сначала собачьи зубы, потом – рассказ папе. Я все сказала. Хау, - мне показалось, что так, по-индейски, будет солиднее.
- Ну и ладно, и тьфу на вас, - обиженно сказал Богдан, - и мы об вас руки тоже марать не будем – об ябед. Никто дружить с вами не будет, так и знайте. А мы, между прочим, может мириться шли, - вдруг запальчиво добавил он, - и били его не за то, что он цыган…а потому…потому, что проверить хотели… На крепость, вот! А теперь – идите в жопу, мы с вами не дружим навсегда! Пошли от них пацаны, от этих ябедливых вонючек!
Богдан повернулся и пошел обратно к деревне, мальчишки, оглядываясь, потянулись за ним.
Я стояла и смотрела им вслед. Честно сказать, я боялась обернуться и посмотреть на Игоря, поскольку сама себе не так уж нравилась в тот момент и не считала свой поступок хорошим. Но ничего лучше я не придумала, а утренний разговор с папой был очень тяжелым. Сначала он задавал всякие неудобные вопросы, а я отмалчивалась – врать ему я не хотела, и правды сказать не могла. Потом папа сказал, что все понимает и уважает детский кодекс чести, но я тоже должна понять – он не может позволить каким-то подонкам меня убить, а я пообещала, что ничего подобного больше не будет. Поэтому вот – этот план я придумала еще вчера ночью, и он, похоже, сработал. Но выглядело это все, по-моему, довольно скверно, и смотреть на Игорька мне было стыдно.
- Ну, ты дае-е-ешь, - Игорек сам обошел меня и теперь смотрел с улыбкой, - ну, ты и вредная… Это же надо, такая вредная, а я и не знал… Как баба, точно, самая настоящая баба, как моя мамка, - и он тихонько рассмеялся.
- Дружить не будешь? – обреченно спросила я.
- Ты что, совсем? – Игорек покрутил пальцем у виска, передразнивая меня, - Мы ж друзья на веки, куда я от тебя пойду? А ты взаправду собиралась на них наябедничать?
- Нет, - мне все еще было неловко, - Это называется – блеф. Прочитала в одной книжке…
- Та брехня это называется, - уже откровенно заржал Игорек, - А эти дурни и поверили… Вот же каличные… А ты – самое хитрое брехло из всех, кого я знаю….
- Дружить не будешь? – снова спросила я. Его слова слабо напоминали похвалу, и я решила уточнить. Так, на всякий случай.
- Глория, - Игорек подошел и неловко обнял меня за шею, - я всегда буду с тобой дружить, бо ты – моя зирочка, и я тебя люблю. И дружить с тобою буду всегда, хоть ты что хочешь делай, хоть говно ешь – все равно буду. А когда мы вырастем, то я на тебе поженюся, от так.
- Правда? – спросила я, а Игорек кивнул, - а если я не буду говно есть – все равно поженишься?
Тут мы уже вместе заржали, и Миша тоже обрадовался, стал на нас прыгать и повалил на песок. Поборовшись с собакой, пока не надоело, мы стали по очереди бросать палку в воду, Мишенька ее приносил, а мы просто болтали.
- Ты не печалься, что их обхитрила, - утешал меня умница Игорек, - то ж была военная хитрость. Не зря мы ирокезы – самые бессовестные и безжалостные воины, да? И не зря нас называют – настоящие гадюки, мы – самые хитрые и самые быстрые…
- Это да, - сказала я, - только, Игорь…С нами теперь и правда никто дружить не будет. Вообще никогда. Ябед нигде не любят…
- И-и-и-и-и, - махнул рукой Игорек, прямо как тетя Галя, - увидишь, еще теперь мириться прилезут. Ты это здорово придумала – про фашистов. И как я сам не дотумкал? Кому ж охота фашистом быть? А никому… Попомни мои слова – придут….
Игорь как в воду глядел.
Уже на следующих выходных, когда мы пришли в клуб смотреть кино про Митю Гайкена, кто-то из детей закричал со второго ряда – Глория, Глория! А идите к нам, мы тут место держим!
Я малость подохуела, но Игорек, самодовольно шепнув мне – видишь, я же говорил, схватил меня за руку и потащил, куда звали.
Мы втиснулись на гладкую лавку, забитую детишками, и к нам сразу потянулись руки с пакетиками семечек и лещины. Дети угощали нас и на перебой галдели – видите, мы не фашисты! Давайте мириться теперь!
Я не просто охуела, я чуть не превратилась в соляной столб, но Игорек - ничего, смеялся, пожимал руки, сунул мне чей-то кулечек с семечками и обнял за плечи. Ну, а потом начался фильм, и мы, конечно, забыли обо всем на свете.
Да, хочу сказать о культурной жизни. Деревенька наша была совсем крошечной, все радости цивилизации, как-то – почта, школа, танцы, правление колхоза – были в соседней, за восемь килОметров, а у нас из очагов культуры были только сельпо и клуб.
В сельпо сидела тетя Зоя и ничего не продавала. То есть, иногда туда выбрасывали соль, сахар, хлеб – и женщины все это быстро растаскивали по домам, в остальное же время собирались там просто попиздеть – как раньше у колодца, но теперь ведь колодца никакого не было, был прогресс и колонка в каждом дворе.
До появления моего папиньки и клуб почти пустовал – ну, проводили там иногда какие-то собрания, потому что в нашей деревне были два передовика – папа Игоря, дядя Боря, и знаменитый мужчина-дояр Сергей Наливайко (ну, правда, такая была фамилия; кстати, у него была единственная на всю деревню корова, остальные держали коз. Уж не знаю – в качестве тренажера, чтобы в форме быть, чтоле?)
Так вот, клуб был маленький и паршивый, похожий на крымскую беседку-переростка – такие беленые колонны, знаете, и по бокам все забито фанерой. Даже статуи Ленина не было.
Папинька же, приехав, стал организовывать досуг (чтобы врачи его не передохли с тоски и не поспивались), открыл библиотеку, где заправляла теперь внучка бабы Веры - Люся, и она не сидела без дела – по книжки приходили из соседних деревень, поскольку папинька слил туда, в основном, приключенческую литературу (а с марксизмом-ленинизмом, сказал, сами разбирайтесь), были даже приключения Рокамболя, издания 1911 года, по-моему.
А еще папинька «договорился», чтобы к нам возили кино, и к нам в деревню по выходным стал приезжать важный такой киномеханик, правда, поздно – в девять вечера (если что – для людей, которые просыпаются в пять, девять – это поздно), но, все равно, все приходили смотреть кино, рассаживались по длинным деревянным лавкам, лузгали семечки, грызли орехи и жевали попкорн. То есть, тогда он, конечно, не назывался попкорном, а просто – жареной кукурузой, и готовили его из такой маленькой кукурузки с черными зернами – с солью, или жженым сахаром, или с медом и мы с Игорьком очень любили смотреть, как черные зернышки раскрываются на чугунной сковороде в белые, хрусткие пустышки. Разумеется, мы таскали их горстями, и с тех пор я ненавижу эту мерзость (обхавалась, шо неясно?).
В кино ходили все, и «доктора» - они считались чистой публикой, за неимением других важных шишек, и папа с мамой иногда ходили. Мама наряжалась, и папа всю дорогу от дома нес ее на руках – потому что ходить на каблуках по нашей деревне – это было безумие. Все женщины у нас носили кирзовые сапоги или туфли без каблука, треники, цветастые платья, телогрейки и платки, а мужчины – те же сапоги, пиджак, майку, брюки (ну, знаете, такие майки, в которых Брюс Выллез обычно мир спасает?). И кепки, разумеется, или препезденные шляпы – такое маленькое, мятое уебище с засаленной лентой.
Теперь я хочу исполнить короткую песнь славы в честь кумира нашего децтва – Мити Гайкена.
Ну, что вам сказать, мои юные друзья, жертвы Гарри Поттера? Как вам объяснить, кто был этот великолепный Митя? Митя Гайкен был такой же пиздатый дятел, как Джеки Чан, только о-о-очень серьезный. Все свои трюки он работал сам – запрыгивал на лошадь легко, как на собаку, шарился по крышам, бросался с утесов в воду и долго стоял красавцем на фоне заходящего солнца. Был настоящим индейским вождем, бессмысленным и беспашчадным.
А, да, вы же не знаете. Вы же нивидели ни «Чингачгука», ни «Белых волков», ни «Апачей».
Когда я была маленькой, все дети играли в индейцев. И все дети смотрели кина про индейцев, а кина эти снимала в ГДР (ну, погуглите, была такая страна) одна такая киностудия DEFA, и во всех этих кинах главным героем был он – наш незабвенный Митя, мускулистый, статный кроссафчег с орлиным профилем (прочла однажды где-то – с орлиным лицом, долго думала - как это может выглядеть на человеке? Глазастый, носатый и без подбородка?), любимец детей, и не только. Даже тетя Галя говорила о нем – красивый хлопец, прям как наши….Только волосья длинноваты.
Хотя Гайкен играл совершенно разных вождей и сюжеты фильмов не были связаны между собой, они воспринимались публикой как сериал про Митю. Публику не смущало, что Гайкен был индейцами разных племен, например, последним из могикан или предпоследним из апачей. Ну, бывает. Человек на руководящей работе (вождь, че), сегодня поднимает колхоз делаваров, завтра – апачей. А то, что девушки к нему липнут разные, так что ж ….Он – мужчина серьезный, положительный, лишнего себе не позволяет…Ну, приобнимет за плечи или запечатлеет на ком-нибудь целомудренный пацелуй – ничего такого (фильмы считались юношескими, с любовью там так себе дело обстояло). Нам же, детищам, было только на руку, что дело обходилось без всяких там слюней, мы хотели подвигов и приключений.
Разумеется, все эти фильмы были чистой пропагандой – борьба индейского народа с бессовестными завоевателями и ответкой на буржуинские фильмы про Виннету (не помню, кто там был Виннету, но Мите он в подметки не годился, это точно. И еще - да, кинематограф – лучшее средство пропаганды, потому что человек как бы становится очевидцем неких событий. То, что ты читал или слышал, может вызывать сомнения, а то, что ты видел своими глазами – совсем другое дело), но мы-то, честно сказать, ничего этого не понимали. Мы принимали все за чистую монету,это были для нас фильмы «из настоящей индейской жизни» и, бывало, тот же Игорек говорил мне после фильма о каком-нибудь капитане Бартоне – до чего ж подлые люди на свете бывают! А я и не знал… Или, если вдруг Митя на экране по случайности хлопал ушами и к нему подкрадывался опасно близко кто-нибудь из бледнолицых собак, мы часто вскакивали с мест и орали – Митя, сзади! Осторожно! – и облегченно выдыхали, если все-таки оборачивался.
Мы все были помешаны на этих немецких индейцах, тем более, что выглядели они довольно глупо и подражать им было легко – мы танцевали индейские танцы, после каждой фторой фразы добавляли «хау!» и носили перья в волосах. Привлекало и то, что индейские племена могли воевать друг с другом,и никому не надо было быть «фашистом» или «бледнолицей собакой».
К играм готовились серьезно – мамы шили детишкам индейские штаны - гисеха и, знаете, эти смешные юбочки (лучшее, что я видела – вышитый украинский рушник в качестве таковой), и боялись, что мы стрелами повыбиваем друг другу глаза.
Самой крутизной считался настоящий индейский головной убор из перьев – я как-то почти полгода собирала индюшачьи перья, чтобы подарить Игорьку на день рожденья. Но, увы, терпелки на сбор перьев хватало не у всех, и в некоторых дворах засверкали голыми жопами индюки и петухи, что стало причиной гонений и запрета индейской темы. Ну, и ничто не выглядит так паршиво, как одежда индейца, который полз куда-то в прелой листве и мокрой глине – за это тоже влетало.
Я к тому времени переключилась на чтение рыцарских романов, да еще и привезли к нам на удачу фильму « Жанна д`Арк», так что альтернатива была найдена. Погубила нас слишком старательная подготовка проекта.
Одним прекрасным воскресным утром (воскресным – потому что в ролевухе участвовала не только малышня, но и дети постарше), вся деревня была шокирована – почти из каждого двора вышел карапуз с ночным горшком на голове (мытым, если что), со стиральной доской или тазиком в руках и с длинной палкой. Это были рядовые воины, копейщики, рыцари же имели на голове ведро.
Нас с Игорьком поймал конюх Петро при попытке вывести из конюшни гнедую кобылу. Я была Жанной, и на мне тоже был доспех – на пузе – старый тазик, за плечами – маленькое оцинкованное ведерко навроде капюшона – шлем. Все держалось на веревочках.
Ну, че? Штурм Орлеана не состоялся, но зато нам позволили вернуться к индейской теме – сочли, что так безопаснее.
Кстати, это был единственный случай, когда я была главной героиней. В индейских играх мы с Игорьком были автономным племенем ирокезов. Мы вступали в союз с каким-нибудь из враждующих племен и были разведчиками – тут еще и Мишенька был украшением стола, поскольку умел ползать по-пластунски, передавать важные депеши и обезвреживать врага – ну, просто валил с ног и держал, пока мы не подходили.
В ирокезов мы играли и раньше – выбрали же себе именно это племя потому, что с легкой руки Купера, ирокезы имеют крайне скверную репутацию – а с нами как раз тогда никто не дружил.
После того, как Игорек влился в коллектив, его часто пытались выбирать вождем – был он мальчишкой веселым и смышленым, а в драке один на один с ним никто не мог справиться (а, он, кстати, на редкость разумно себя вел, не задавался, а, наоборот, всегда чуть смущенно говорил – ну, чего вы теперь? Сами ж научили… - и мальчишки как-то чувствовали свою причастность к этим его победам), но возглавить племя всегда отказывался, тем не менее.
Я однажды спросила у него – почему?
А он, подумав, ответил, – Знаешь, Глория…Я их не люблю. Они думают, я забыл, как они меня все лупцевали, а я ничего не забыл.
Поэтому мы и держались несколько особняком, хотя Игорь никак больше не проявлял этой своей неприязни к «обчеству». Такой вот был непростой парнишка.
А еще нас стали было дразнить «тили-тили-тесто, жених и невеста», и я, не разобравшись в ситуации, поймала кого-то и стала жестоко пиздить, но Игорек меня оттащил – буквально за шкварник, как фокстерьера. На мое возмущенное – ты чего?! – он солидно ответил, отряхивая мое платье от пыли, - А ты чего? Они ж правду говорят, а за правду бить нельзя!
Так состоялась официальная помолвка, Игорек при каждом удобном и неудобном случае вворачивал гордо – я и моя скво, и, что самое смешное, нас мало того, что перестали дразнить – среди детишек пошла мода дружить с девочками. Кто не «ходил» с девочкой – тот был лох, так то.
И, знаете, я с тех пор ни разу не собиралась замуж так серьезно – нет, у меня, конечно, однажды был муж, самый настоящий и целых семь лет, но это все как-то случайно получилось, а вот тогда мы с Игорьком распланировали свою жизнь на двадцать лет вперед. Игорек очень беспокоился о том, что же я буду делать, когда его заберут в армию, и не пойти ли мне тоже – радисткой (мы слышали где-то краем уха, что это можно), а я думала о том, как же сказать маме, что ни в какой институт я не пойду (мама была ничем не лучше Игорька, и уже все уши мне прожужжала о высшем образовании, а я еще и в школу-то не ходила), и что мы с Игорьком собираемся поступать в путягу – учиться на лесников.
Мы вместе вели хозяйство (а мы были довольно нудными детишками – кроме игр в индейцев нам полагалось кормить гусей, чистить казаны и мыть полы, да мало ли, что еще), и , бывало, Игорек говорил мечтательно – скорее бы уже свой дом у нас был, а потом еще – моя мамка на тебя не нарадуется…И вежливая, говорит, и ученая, и работящая, - и добавлял, - от же мне повезло! А я Игорьком нифига не гордилась, мне было все равно, какой он, просто если нам приходилось расставаться хоть ненадолго, это казалось чем-то диким, ну, как будто руку отрезали, понимаете? Вот была рука – и нету, а должна же быть, такие дела. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
gloria_mu's journal
