| бывали деньки и получше |
[Mar. 5th, 2008|09:59 pm] |
Я проснулась, услышав голос дяди Бори, и сразу подумала – раз он дома, значит, очень поздно и мне уже пора бежать.
С трудом выкарабкавшись из кровати, волоча за собой полотенце как мантию, я прошлепала в соседнюю комнату.
….не можешь ты пацана держать на привязи, он не собака. И не вмешивайся, Галя, нехай сами разбираются, - басил дядя Боря
- Добрый вечер, - сказала я, щурясь от яркого света, - Тетя Галя, мне домой пора, извините.
- Вот, полюбуйся, - тетя Галя подхватила меня на руки и сунула дяде Боре под самый нос, - посмотри, вся в синяках, вся, как жирафик, - она выпутала мою руку из полотенца и вытянула во всю длину, как рыбак, хвастающийся уловом.
- Мы больше не будем, - обреченно сказала я, - тетя Галя, мне, правда, надо идти, а то Зося волноваться будет.
- Да что ты к ней прицепилась! Давай уже ребенку одеться, и я ее домой отнесу, а то темнеет, - сказал дядя Боря.
Тетя Галя посмотрела на дядю Борю как змея перед броском и понесла меня одеваться.
Одежда моя была сухой и чистой, я поблагодарила тетю Галю, и мы с ней вышли во двор, где меня радостно встретили Мурка и Мишенька.
- Вот, помыла твою козочку. Она ж с вами тоже с горы катилась? И собака твой, я вижу, катился? Лапу вон бережет, - насмешливо сказала тетя Галя.
Мне стало ужасно стыдно, и я сказала – извините, а тетя Галя ничего не сказала, только смотрела со значением. А потом дядя Боря понес меня домой.
По дороге я незаметно отодрала пластырь со лба и попыталась прикрыть шишку волосами.
Дядя Боря прошел через двор, и прямо у крыльца мы наткнулись на моего папу.
- Добрый вечер, доктор, - поздоровался с ним дядя Боря, - вот, принес вашу доцю. Они с нашим Игорем дружат, поснули у нас днем, только сейчас проснулись, вы уж ее не ругайте…
- Здравствуйте, Борис Георгиевич, - папа отличался тем, что всегда помнил как кого зовут – от замурзанного младенца до выжившей из ума старухи, - Спасибо, что вернули мое сокровище, а то мы уже беспокоились.. – он взял меня из рук дяди Бори и добавил, - Извините, что не зову в дом. Я собирался вернуться в больницу – этот ваш Яковенко мрет там из чистого упрямства…. А моя жена нездорова…
- Мама заболела? – испуганно воскликнула я.
- Ничего страшного, дружище, все как обычно, - папа хотел поцеловать меня в лоб и заметил шишку, - Глория, черт тебя подери совсем, маленькая бестия! Ты опять подралась?
- Та ничего страшного, Генрих Васильевич, они ж дети…Мой тоже вон с фингалом ходит…Не надо, не ругайтесь, - сказал дядя Боря.
- Да уж…Бойцы невидимого фронта, - проворчал папа, а мне пригрозил, - Вот посажу тебя в замок под замок, как принцессу, будешь знать!
- Папа, пойдем же скорее к маме, - тормошила я его.
- Ну, всего хорошего, доктор, меня там Галя моя заждалась, - дядя Боря направился к воротам, но папа остановил его.
- Подождите, Борис Георгиевич, вас псы не выпустят. Мы вас проводим. Вы заходите к нам в гости, с женой заходите, мы будем рады, - говорил папа дяде Боре по дороге.
Они простились у ворот, и папа отнес меня в дом.
Зося хотела меня забрать у папы, но он не отдал.
- Подожди, Зофия, мне надо ее посмотреть. По-моему, у нее лоб разбит, - сказал он и посадил меня на кухонный стол, - Н-да. Придется шить. Зося, я заберу ее с собой, переночуем в больнице – мне некогда будет возвращаться.
- Так давай я за ней приду, ты только скажи – когда? – предложила Зося
- Нет, не надо Аню одну оставлять, побудь с ней, - сказал папа.
- А покормить? Она ж голодная целый день, - засуетилась Зося и стала собирать какую-то снедь в узелок.
-Зося, оставь, я найду, чем ее покормить, - сказал папа и шагнул за порог.
- Мишу покорми, Зосенька, пожалуйста, не забудь - ныла я из-за папиного плеча.
Папа шагал широко, и я, сидя у него на руках и глядя на звезды, представляла себя бедуином, едущим на верблюде по пустыне. Мне было грустно.
- Папа, - помолчав, спросила я, - а наша мама не умрет?
- Когда-нибудь – определенно, - ответил папа, - Но не сейчас. Не волнуйся, дружище. Вот отвезем ее в санаторий, подлечим, и все наладиться.
Я скорее почувствовала, чем увидела, что он ободряюще улыбнулся мне в темноте, и прижалась к нему покрепче.
- Папа, ты опять увезешь ее в эту Евпаторию? Надолго-надолго?
- Ну, что делать, маленький, сердечко у нее слабое, надо лечить.
Мама была серьезно больна, болезнь почему-то называлась – порок сердца, как будто оно, сердце, было в чем-то виновато. Она никогда не была особенно здоровой, а после того, как родилась я, ей стало гораздо хуже. Минимум четыре месяца в году она проводила вне дома, и, когда я была маленькой, мне казалось, что Евпатория – это что-то вроде Авалона, откуда приходится подолгу ждать героев.
Конечно, маму лечили, и папа, как говорила Зося «старался создать ей условия», но они были слишком молоды, понимаете, и очень любили свою работу.
В отличие от папиной «военной» профессии, мама была мирным отоларингологом (я, кстати, думала в детстве, что Отто Ларинголог – старинное немецкое имя, и папа придумал мне целую сказку о храбром ландскнехте Отто Ларингологе), но, кроме того, у нее была редкая способность ставить точный диагноз практически в любой области, и папа, да и другие врачи, часто звали ее на консультации. « Блестящий диагност, - говорил папа, – ты как сквозь стену видишь!», а мама отшучивалась – Высоко сижу, далеко гляжу! Смотри у меня…
А еще маму очень любили больные ( то есть, здоровые ее тоже любили, но сейчас это к делу не относится), она была красивой, и доброй, и внимательной, поэтому часто оставалась с папиными тяжелыми после операций. Он сердито говорил ей – ты должна была стать медсестрой! Такие, как ты – на вес золота! А мама тогда показывала ему неприличный жест – нет, не этот, принятый нынче худосочный «фак», а добротного русского «хрена» с локтя.
Но она была хорошей женой (насколько я могу говорить об этом, я же не мужчина), и всегда помогала папе, если тот просил. И вот, просидев с этим самым блядским Яковенкой двое суток, мама опять слегла.
Разумеется, мои родители не были св.Франциском со св. Терезой. Да, много времени они проводили на работе, но и развлечься тоже любили. С ними вместе в деревню приехали несколько молодых врачей, они устраивали вечеринки, и пикники, и танцы. Мама очень любила танцевать – но ей и этого было нельзя. И много смеяться – тоже нельзя, но она все равно смеялась и танцевала.
Они с папой оба были насмешниками, и устраивали дома настоящие словесные поединки. Мама всегда побеждала, она была язвительнее, и соображала быстрее. Папе было и смешно, и обидно, и тогда, чтобы отомстить маме, он сажал ее, тоже хохочущую, на шкаф.
Не всегда все было так мило и благолепно – если папа попадался на очередной измене, поединки эти выглядели совсем иначе. Мама была гордой польской женщиной, папины измены оскорбляли ее, а словами она умела не только утешать, но и жестоко ранить. Иногда мама допекала папу до того, что он ревел, как раненый кабан, круша мебель в доме (однажды даже пробил кулаком дубовую дверь), а мама, маленькая и бесстрашная, стояла прямо посреди этого урагана и выкрикивала – негодяй, бесчестный негодяй!
Они были очень смешные, оба. Очень смешные - изводили друг друга, пугали и отказывались быть благоразумными – каждый в своем.
Если маме было совсем плохо, и папа пытался уложить ее в постель (без всякого эротического подтекста), она говорила ему:
- Генрих, ты же врач! Ты же знаешь, что с таким диагнозом мне вредно все, мне вредно жить, так что же мне теперь - не жить? Пусть уж как Бог даст… Или ты хочешь, чтобы я сидела здесь, среди подушек и микстур? И прожила так до семидесяти лет?
И папа всегда отвечал, – Хочу, - и целовал ей руки. Он боялся за нее. Так же, как она за него – когда он проигрывался в прах, или к нему приезжала очередная проверка «из раена».
Они были такой классической парой – барышня и хулиган, плохо понимали друг друга, но очень любили. И всегда шутили – даже когда мама не могла подняться, и лежала бледная, с темными кругами под глазами (и все равно – такая красивая), папа дразнил ее «дама с карамелиями», а она его – «звезда анатомического театра».
Но, между тем, мы дошли до больницы, и поднялись на второй этаж.
Папинька разбудил ночную медсестру Валечку, сказав ей змеиным голосом – будешь спать на работе – уволю нахуй, и прошел к себе в кабинет.
Валечка семенила следом, похожая на персикового кролика – такая белая с розовым, чуть припухшая со сна, с вздернутым носиком и беззащитным взглядом.
Сразу по поводу мата. Долгое время я была уверена, что мат – это специальный медицинский язык, вроде латыни.
Мой галантный и вежливый папа в операционной и окрестностях позволял себе такие импровизации, каких я не слышала потом даже от конюхов и монтировщиков (а они, уж поверьте, признанные мастера).
Я сама не сквернословила до восьми лет – поскольку папинька мой имел привычку отвечать на любые вопросы, а не отмахиваться этими «тебе еще рано» и «я сказал – и все», он объяснил мне, что это за слова и когда их имеет смысл произносить, а когда стоит воздержаться. Ну, и до восьми лет у меня просто не было хорошего повода.
Папа усадил меня на кушетку и осмотрел.
- Так. Голова, и плечо, и на ноге…Валя, обработай ей рану на лбу и подготовь все, будем шить.
Валя загремела железками, а папа пошел переодеваться и мыть руки. Вернувшись, он задумчиво сказал:
- Новокаин? Убери. Не пригодиться, будем так (увы, местный меня не берет, даже аппендикс выковыривали под общим).
Все было готово, но папа почему-то мешкал, все ходил и ходил по кабинету.
Наконец, он подошел к Валечке и сказал деловым голосом:
- Валя….Дай-ка мне по морде.
- Что?! – Валя вытаращила глаза
- Ты слышала – что, копытом в голову ебать! – заорал отец, - У меня, блядь, руки гуляют! Я родного ребенка шить на живую буду!!! Делай, что велено, кобыла тупая, ну!!!
Валечка хныкнула, дернула носом со страху и залепила папе оплеуху – одну, потом другую.
Он помотал головой, потом встряхнулся, как пес после купания и добродушно загудел:
- Ну-ну-ну…Вот и молодец…Вот и хорошо…Ну, прости, ангел мой, ты же меня знаешь…Ты какие конфетки любишь? «Птичье молоко»? Ну, с меня конфетки… за хамство…Давай, давай, давай, не стой, работать пошли…
Он потрепал впавшую в анабиоз Валечку по щеке и подошел ко мне.
- Не боишься? – спросил он у меня, - Готова?
- Нет, папа. Да, папа, - я вцепилась в кушетку.
Он постоял еще рядом, потом вздохнул, велел Вале принести стул, посадил меня к себе на колени. Так и штопал – как носок.
Было не очень больно, только игла противно скрипела, прокалывая кожу, да папино успокаивающее бормотание рассыпалось звоном в ушах:
- Папа, замолчи, - попросила я, - так еще хуже.
Кончив дело, он снова посадил меня на кушетку.
- Ты как? – папа обеспокоенно заглянул мне в лицо, - Водички хочешь?
- Полет проходит нормально, - сказала я и как-то криво улыбнулась.
- Передохнешь или дальше?
- Давай дальше.
Папа кивнул и подозвал Валю.
-Так, колено – бесполезно, повязку наложишь, - говорил он ей, - А здесь…Даже не знаю. Видишь, если тут стянуть, соседняя раскрывается…
- А если скобки, Генрих Васильевич? – робко спросила Валечка
- А что? Хорошо! Молодец! Тащи скобки, - расцвел улыбкой папинька, а у Вали сделалось такое лицо, как будто она виляет хвостом.
Потом зашивали плечо, и это было совсем паршиво, мне пришлось держать в зубах салфетку. Но все хорошее когда-нибудь кончается, меня доштопали, перевязали и поставили на ноги.
Я чувствовала себя новеньким Франкенштейном – где-то тянуло, где-то ныло, но, в целом, было неплохо. Я так и сказала:
- В целом, неплохо. Ты молодец, папа.
Папа расхохотался, откинув голову:
- Ты тоже молодец, дочь, - похвалил он меня, а потом совсем серьезно сказал, - Теперь послушай меня внимательно. Мне очень не понравилось это делать, - и он легонько постучал пальцем по моему забинтованному лбу, - и я хочу знать, что с тобой произошло…
Но в эту минуту в кабинет ворвалась нянечка и сказала волшебное слово «Яковенко».
- Валя, дашь ей сладкого чаю, пирожок и спать в третью, там никого. Справишься – быстро ко мне, - отрывисто приказал папа, послал мне воздушный поцелуй, погрозил кулаком и убежал к Яковенке.
Кулак относился к пирожку, я думаю. Мне совсем не хотелось есть и спать, но я не должна была подавать Вале дурной пример (папа объяснил мне про свою работу, что главврач – как генерал, а остальные врачи – как солдаты, и всегда должны его слушаться, поэтому не надо создавать преценденты), и я терпеливо ждала, пока закипит маленький чайник на электроплитке.
После того, как папа вышел, Валя сменила повадку. Нагло уселась в его кресло и молча наблюдала за мной с несколько неприязненной улыбкой. Я не очень-то любила, когда на меня так смотрят, поэтому сказала:
- Валя, спасибо вам большое, но вы можете просто налить мне чаю, и идти к папе. Ему ведь нужна помощь, да? А я тут справлюсь, вы не беспокойтесь, я поем сама и где третья палата, я знаю.
- Какой- то ты ненастоящий ребенок, -протянула Валя, насмешливо прищурившись, - какой-то не такой…Не плачешь, не капризничаешь, разговариваешь как взрослая…
- Мне агукнуть? – огрызнулась я, - Я самый настоящий ребенок. Не могу приготовить себе чаю – мне запрещают включать электроплиту, и газ, и поднимать чайник, полный кипятка. Но я – не слабоумная, поесть и найти кровать я сумею. А вам я от всей души советую поторопиться и не злить моего отца. У него дурной нрав, вы уже знаете, да?
Мы минутку посмотрели друг на друга в упор, потом Валя неохотно поднялась, налила мне чаю, грохнула подстаканником об стол и выплыла из кабинета, задрав свой кроличий нос.
Вот надо же, чтобы в один день, - думала я, - и мама заболела. И эти уроды с камнями. И эта еще привязалась – и я передразнила – «ненастоящий ребенок» - вот дура. И с папой еще объясняться как-то надо, а врать ему я не умела.
Я с остервенением пыталась победить этот ебучий пирожок, подбадривая себя туманным – кровопотеря…надо сладкое… - и думала о том, что бывали деньки и получше.
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
gloria_mu's journal
