- А ты не боишься, что тебя тоже отлупят, если ты будешь со мной дружить? - с опасливым интересом спрашивал Игорек, а я беспечно отвечала:

- Подумаешь – отлупят! Мало меня лупили, что ли?

Нет, не то, чтобы меня лупили много, но дралась я довольно часто, и даже Зося уже смирилась с тем, что я прихожу домой с битой харей, и почти не ругалась, а только орала солдафонским голосом – тр-р-рр-ое суток ар-р-реста! (у папы научилась, да).

Но, видите ли, побить человека с большой собакой – большая проблема, поэтому мои драки обставлялись даже несколько парадно.

Для начала, из толпы детей выбирался самый крепкий и здоровый мальчишка (ну, конечно, если я не с ним собиралась драться) – держать собаку. Мишенька был послушным псом, но совершенно не переносил, когда на меня поднимали руку – то есть, даже бить было не обязательно, достаточно было просто замахнуться - и пес рычал, а если уж меня совсем начинали вбивать в песок, он мог не сдержаться и броситься на выручку, а это было нечестно.

Я говорила псу специальный код – лежать-нельзя-игра, мальчишка же должен был виснуть у собаки на ошейнике и предупреждать ором дерущихся, если вдруг что.

Дрались мы один на один, остальные дети скакали вокруг и подбадривали бойцов визгом.

Чисто бокс английский, в общем. Но с Игорем-то все было иначе – его били кодлой, а так как он никогда не бегал и не просил пощады (ну, есть такие люди), то, бывало, забивали почти до потери сознания, волокли к реке и бросали в воду (да, дети жестоки, потому что они – всего лишь маленькие люди, а никакие не ангелы). Как не утопили – загадка.

Ничего этого я не знала, и продолжала думать, что двое на одного – это гнусность, и что всегда можно договориться. Довольно скоро мне предоставилась возможность осознать свою ошибку.

Первая наша драка с деревенскими детьми прошла под знаком удивления с большой буквы «у» и с обеих сторон.

Дети страшно удивились, увидев меня в настолько неподходящей компании, кто-то даже поинтересовался, что я делаю с этим цыганским выблядком.

Я же не менее удивилась, когда моих объяснений и призывов жить дружно никто слушать не стал, а где-то со второй фразы меня обозвали цыганской сукой и двинули в нос.

Честно сказать, первые минуты драки я позорно протупила – от удивления, ога.

Меня никогда не били толпой – я уже говорила, а, кроме того, когда люди, которых ты хорошо знаешь, даже где-то твои приятели, вдруг превращаются в кучу озверевших уродов, у которых одна цель – сделать тебе больно, по сути, без всякой причины - это удивляет, да.

Так вот, мне разбили нос, подбили глаз и повалили с ног, а я все еще удивлялась, вяло брыкаясь.

Привел меня в себя собачий лай, и я, рванувшись из кучи дерущихся, завопила:

- Миша, фу! Миша, нельзя!

Собака неохотно улеглась, пряча нос в лапы (от соблазна), а меня ударили в спину, и, пропахав песочек своим (да носом же), я решила, что пришло время «грязных приемов», которым учил меня папа.

Меня схватили сзади, и я сильно двинула кого-то затылком в лицо, а потом добавила локтем по печени (кстати, я довольно долго – лет до восьми – путала право и лево, поэтому все время забывала, где она у человека – печень. Ну, и прежде чем ударить, тихонько спрашивала – печень, где ты? – такая была привычка)

Деревенские дрались проще, били, обычно, в морду или в пузо, а сверхзадачей считалось повалить и забороть противника ( при общем веселье – повалить и забить ногами), так что новинки, предложенные мной – бить по ушам, по голени и кидаться под ноги – вызвали некоторое удивление.

На меня навалилось несколько человек, и я словно оглохла от боли. Все звуки слились в какой-то далекий рев, ну, вы знаете, если когда-нибудь вас били, допустим, трое, а вы при этом – не мастер боевых искусств – их никак, гадов, с себя не стряхнуть, двигаешься как в киселе, лица нападающих наплывают  глубоководными рыбами – бледные, с выпученными глазами и распяленными ртами, а кулак летит тебе в лицо так медленно, что почти всегда можно увернуться.

Игорек, насколько я могла его видеть, дрался на редкость жестоко, сбить его с ног было практически невозможно (опыт, хуле), а одного мальчишку он даже сильно укусил за щеку. Ну, если уж тебя постоянно избивают всем колхозом – тут не до реверансов, я так думаю.

Я решила, что кусаться – это вполне эффективно, и тоже пустила в ход зубы. Укушенный взвизгнул и отдернул руку, а я  наотмашь съездила ему по уху.

Ситуация становилась патовой – мы с Игорьком жались друг к другу как два тщедушных, злобных вороненка,  нас окружали мордастые, белобрысые как на подбор деревенские дети, удивленные тем, что бить двоих, оказывается, совсем не так весело, как одного.

Это взаимное удивление нас и спасло – нам было понятно, что их, по-любому, больше, а каждому из них было страшно к нам сунуться.

- Ну, ладно, хватит с них на сегодня, - неуверенно сказал Богдан, уважаемый человек среди мальчишек, - а ты, Глориечка, если не хочешь таких вареников каждый день отхватывать, не ходи с кем попало. Пошли, пацаны, ну их….

Мальчишки ушли, и я села в песок. Ко мне, виновато повиливая хвостом и прискуливая, подбежал Мишенька.

- А чего ты собаку на них не спустила? – Игорь сел рядом, ощупывая избитое лицо, - Ну, ничо, а вот в прошлый раз зуб выбили, но татко сказал – новый вырастет.

-  Неспортивно, - ответила я, - И что же, тебя каждый день так?

- Не, не каждый. Они ж не все время вместе ходят, а по одному боятся ко мне лезть. А ты ничего так дерешься…

- Папа научил, - я осторожно потрогала пальцами разбитый нос.

- Та не бреши!

- Правда, - я села поудобнее, и стала рассказывать, почесывая пса за ушами, - Когда я выросла большая, и меня стали пускать гулять одну, на маму напал ужасный ужас. Ну, она все время боялась, что я упаду в колодец, или с дерева, или меня кто обидит, или украдет какой-нибудь злоумышленник…

- Это что – злоумышленник?

- Ну, бабай. И мама так все время боялась, что потом и на папу напал этот ужас. И папа стал меня всему учить, как настоящего индейца - чтобы я всегда смотрела, куда наступаю, чтобы проверяла, не гнилая ли ветка. И драться тоже учил, что бы защищать себя, понимаешь? Папа у меня – челябинская шпана, - с гордостью добавила я, - он знает много всяких штук. Вот если за тобой гонится бабай – надо убегать и громко-громко кричать, если место людное. А если безлюдное – то наоборот, надо спрятаться и сидеть тихо-тихо. А если он тебя все-таки схватил, не надо плакать, а надо притвориться, что ты прямо доволен сидеть у него на ручках – вот так, - и я деланно улыбнулась,  - а потом обнять его за шею, и ка-а-ак дать вот сюда, - я показала на переносицу, - вот этим местом, видишь, тут у тебя как бы рожки, - и я провела пальцем по лбу, под кромкой волос, и Игорек тоже потрогал, - вот, и тогда он тебя обязательно уронит, и надо убежать. Или можно ткнуть в глаза, но это страшно, или по ушам ударить вот так, ладошками – но если дядька взрослый, у тебя может силы не хватить. А еще, если есть палка, можно стукнуть его сильно по почкам – это вот где, или под коленки.

Увидев, что у Игорька сделалось хищное и заинтересованное лицо, я строго добавила:

- Но детей так бить нельзя. По спине нельзя, по почкам и по голове – можно искалечить насовсем. И в глаза, конечно же – только песок можно, например, сыпануть, а пальцами нельзя тыкать, ты понял?

-Да-а-а, - Игорек задумался, - ничо так у тебя папка, молодец, научил всему.

- Не, не всему, - вздохнула я, - подножки не научил делать, неудобно было показывать, он слишком большой, а я – вон какая мелкая. Так только, объяснял, а это совсем не то…

- Ну, подножки-то я тебя научу, - обрадовался Игорь, - это я спец по подножкам, вставай, щас прямо покажу….

- Погоди, давай сначала умоемся, - поднимаясь, сказала я, - кровь засохла, противно…

- А у тебя еще и фингал, - Игорек ткнул в меня пальцем и захихикал

- А у тебя – целых два. Ты с ними на панду похож, - парировала я и тоже захихикала

- Да-а-а, тебе смешно, - обиженно ответил мальчик,  - а почти не вижу ничего, так распухло…

- Ладно, пойдем к речке,  – я примирительно взяла его за руку, - только Мурку сперва найти надо. Вот чем сторожевые козы отличаются от сторожевых собак – они в драку без приглашения не лезут… А, вот она, - я увидела Мурку на склоне холма и позвала, - Мурка! Мурка, ко мне!

Мурка бросила объедать кусты и подбежала.

- Моя хорошая, - я стала гладить козу,  а Игорек спросил:

- А она что, тоже кусается? Как собака?

- Нет, - ответила я, - но забодать может, она нормально «фас» работает.

- Эх, - Игорек погладил Мурку, охлопал по бокам, - вот кого надо было на этих натравить! И было бы … это…спортивно! Она ж – не собака, так, побуцала бы их под жопы…и нам бы полегче было справиться.

- Нет, - подумав, возразила я, - ничего не вышло бы. Мишенька тоже бы на «фас» полез, ему только повод дай…Надо ей другую, что ли, команду придумать? Но переучивать тяжело…

Мы спустились к реке, умылись, а потом Игорек учил меня делать подножки, а я его – выкручиваться из захватов. В сумерках я засобиралась домой.

- Слушай, Дзыга, тут такое дело, - сказала я, - меня накажут за фингал, не будут со двора пускать три дня. Так всегда…

- Так я к тебе сам приду, - перебил меня Игорек

- Да я об этом же. Не надо приходить. Если Зося увидит, что ты тоже битый, она еще запретит мне с тобой водиться.

- И ты не будешь?  - мальчик опустил глаза

- Вот ты глупый! Буду, конечно, то-то и оно. Только это же врать придется или ругаться все время, Зося, знаешь, какая упертая? А нам это надо?

- Ладно, - нехотя ответил Игорек, - я тогда буду там поблизости кружлять, ты хоть выглядывай…

- Не надо, - вздохнув, сказала я, - ты вообще там не отсвечивай, потерпи. Для маскировки, как индеец… Идет?

Мальчик кивнул, мы пожали друг другу руки, и я побежала домой.

Предчувствия меня не обманули, да еще Зося была в голосе и закатила целый скандал, назвала меня холерой, а папу, который попробовал за меня вступиться, прогнала из кухни полотенцем.

- Да что ж это такое! – я давилась супом, а Зося ходила вокруг, охлестывая себя боевым полотенцем от злости как кошка – хвостом, - Да как же тебе не стыдно драться!! Девочки не дерутся!

- Зося, что ты ерунду говоришь, как же не дерутся? Я – девочка, и я дерусь, разве не так? – назидательно отвечала я.

- Езуит!!! -  Зося, в сердцах швырнув полотенце на стол, разъяренной слонихой утопала ябедничать отцу и требовать дополнительных мер воздействия на совсем отбившуюся от рук меня.

Но утром все наладилось. Меня никогда не наказывали работой, поэтому я очень любила помогать Зосе по хозяйству. Я покормила кур и собак, подмела двор, помыла пол в коридоре, и, вообще, была такой лапочкой, что Зося смягчилась и позволила мне не обедать.

- Иди уже сюда, Попелюшка, иди, котлетку на, - добродушно позвала меня она, - иди, посиди со мной.

Я не любила есть вообще. Думаю, если бы меня не кормили принудительно или хитростью, то я бы тихо и незаметно, как бабочка-однодневка, умерла бы от слабости. Даже после целого дня беготни я смотрела на еду с отвращением. Из всей пищи в мире я охотно пожирала только яблоки и котлеты, и бедная Зося наловчилась готовить эти котлеты из всего – даже из яблок, ога.

Мы сидели на кухне у растворенного окна и придумывали, что еще будем делать днем. Летний ветерок обдувал мою побитую морду, котлеты были вкусными, а Зося была моя красавица – все было хорошо, то есть. Но, угрызая котлетку, я чувствовала, что какая-то непонятная тоска угрызает меня.

Не с чего мне было тосковать, на самом деле, я очень любила эти «аресты», у маленьких детей ведь нет выходных, понимаете? Все время приходится заниматься своими детскими делами, никакого покоя. А дома было хорошо – можно было спокойно почитать на дереве, или научиться у Зоси пришивать пуговицы, или научить Мурку новым трюкам. Мне очень нравилось ухаживать за животными, нравилось то, как разномастные собаки таскаются за мной маленьким отрядом, во все суют свои пуговичные носы – строго проверяют, а чем это я кормлю гусей? И куда это я пошла? И что это у меня в руках?

Мне нравилось чистить папиных гончих – и то, как они жмурятся от удовольствия, и как дробно стучат задней лапой об пол – типа, это я сам так здорово чешусь, а вы девушко, со щеткой со своей – нелепая случайность в моей жизни.

Мне нравилось сгребать навоз в конюшне (ну, извините), а потом рассыпать солому по чистому, мыть бабки лошадям, гладить их мягкие, замшевые морды, похожие на …эээ…гусары, молчать.

Я вообще удивляюсь – как я не провела с ними всю жизнь? Нет, не с гусарами – с животными. Я была совершенно, безоблачно счастлива – на скотном дворе, на конюшне, на псарне, и тогда, и позже. Каким же ветром в голове меня вынесло оттуда?

Но в тот день нигде мне не было места – не сиделось, не читалось и не возилось. Даже Зося спросила – что это со мной, а я, мрачно буркнув – хочу на волю, утащилась за дом.

Там росла старая яблоня  (мой личный  кабинет).

Я взобралась на самую верхушку дерева, оставив внизу свернувшихся крендельками псов, и стала оглядывать окрестности. Был полдень, деревня словно вымерла, а мне вдруг сделалось грустно, оттого, что Игорек послушал меня и не «кружлял поблизости».

Я скучала по нему.

Раньше я не умела скучать – даже если папа или мама уезжали надолго, я просто ждала их возвращения. Само собой, мне было грустно, но это ничуть не мешало заниматься своими делами. Папа и мама – они же были всегда, и будут всегда, это понятно, а тут – ерунда какая-то.

Я полезла вниз, думая с досадой о том, что это же очень неудобно – так прикипеть к какому-то человеку, чтобы не мочь без него прожить и дня. Да и с чего бы, вдруг? Ведь жила я без этого самого Игорька целых пять лет, и чувствовала себя прекрасно. Я даже на него рассердилась, подумаешь, - бухтела я себе под нос, - Игорек какой-то! Вот привязался!

Хотя это было глупо, ведь он ни разу не привязался, а вовсе и наоборот.
 Надо спросить об этом у папы, - подумала я, - нынче же вечером и спрошу.