Как залетела моя мама - я не знаю. Я не о технической стороне вопроса, с этим все ясно, я о том, что рожать ей было никак нельзя (порок сердца), и как они с папинькой не уследили за этим шустрым сперматозоидом – непонятно. Почему она не сделала аборт – тоже неясно. Маминька была врачом. И папинька был врачом. И все их друзья были врачами. И друзья их друзей. Проблем бы не было с этим.

Но вот – решили рискнуть

Мало того – папинька, воспользовавшись безответностью беременной женщины, утащил ее из столиц в какие-то немыслимые глухие ебеня, где ему, папиньке, предложили место главврача и местную больничку в виде кучи мусора.

Разные люди на протяжении всей папинькиной жизни задавали ему один и тот же вопрос – в своем ли он уме.

Вот и в этот раз не обошлось. Ну, сами подумайте – вместо того, чтобы давать взятки, искать хороший роддом, обольщать профессуру, он увозит больную жену к черту на рога, где из всех доступных медицинских услуг – только он сам. Но папинька знал, что делал.

Он посадил маму в большой кирпичный дом на большую арабскую кровать, которую выиграл в карты (да, папинька был не просто ебанутым – он был ебанутым покерным), выписал из далеких краев мамину польскую родственницу, чтоб приглядывала, а сам принялся отстраивать больничку.

Через девять месяцев там было лучшее оборудование, которое только можно было найти, и лучший штат врачей – таких, знаете, молодых львов, которых папинька сманивал, откуда только мог, обещая, что «будут деньги, будет работа, только славы не будет – будем сидеть тихо как мыши, чтобы эти не лезли».

«Эти» - у папиньки так называлась советская власть, которую он сильно не любил. Воевать с «этими» не имел ни времени, ни желания, поэтому просто решил спрятаться подальше.

Итак, рождение героя. Ну, что сказать? Роды были ужасными. Маминька чуть не поклеила ласты, ребенка спасли чудом (слава молодым львам). Не знаю, почему ей не сделали кесарево, роды продолжались много часов, а результат мог быть и получше. Я родилась слишком маленькой, синей, и, что со мной ни делали, лет до пяти упорно ползла к могиле.

Но папинька был упертым, поэтому разработал целую методу по дальнейшему вычухиванию меня и маминьки. С мамой пошло легче, а со мной вот пришлось повозиться.

Деревенька, в которой баронствовал папинька, была под Каневом, а, как известно, киевские и каневские места богаты бабками-знахарками.

Папинька ездил, знакомился, проявлял уважение – и они-таки делились опытом. Устоять было невозможно, его всегда бабы любили, всех возрастов.

Очень высокий (2м7см), черноглазый, веселый – ну как такому откажешь? Бабки спрашивали – а чего ж ребенка не везешь? А он отвечал – я сам, вы только научите.

Как видите, у него получилось. Я все еще здесь.

Но папинька не забывал и о деле. За два года его больничка поимела славу и «на раене», и в ближайшей столице. Потянулись люди. А он был не только «золотые руки» и «золотая голова», он был неплохим дельцом, мой папинька, и деньги зарабатывать любил и умел.

Денег надо было много – молодым львам, чтобы не разбежались, больнице – чтобы не развалилась, любимой жене – чтобы не скучала, и самому папиньке – на его маленькие слабости. Маленьких слабостей было много – карты, книги, бабы, оружие, красивые вещи, охота. Собаки, да.

Я уже говорила? У моего папы было пятнадцать собак.

Будучи не только ебанутым картежником, но и ебанутым охотником, он держал:

Три смычка гончих ( это шесть голов, если вдруг кто не знает).Как кого звали – не помню, и породу точно не назову. Мне кажется, что русские – рыженькие такие, с серыми жопками. Гончие – смешные собаки, сами разговорчивые, и любят, чтобы с ними поговорили. Все эти «у-лю-лю» и «ай-ай-ай» - это оттуда.

Папинька почти не спускал меня с рук, когда не был занят по работе (бабки насоветовали – ты свою дохлость при себе держи, грей, тогда, может, и не помрет), поэтому кормить собак, натаскивать собак – это все было со мной.

Гончие жили в большом вольере, и папа заходил туда с двумя ведрами в одной руке, и со мной – в другой.

Меня сажал на солому, а сам вываливал корм в корыто – собаки орали, толкались, даже пытались драться, было весело. Папа никогда не пользовался арапником – только голосом.

Был у него такой фокус, мне и самой потом пригодился.

Как-то раз собаки вырвались из вольера и устроили жуткую драку во дворе (помним, да, что было еще девять, кроме этих). Побоище было страшное – тут же куры еще, да гуси, визг, рык.

Папинька (со мной на руках, как водится) ворвался в эту кучу и заорал (а голос у него вполне росту соответствовал ) – Сидеть, бляди!!!

.И сразу начался тихий такой сракопад – собачки загупали задницами об землю и умильно посмотрели на папу – что, мол, кричишь? Вот, мы уже сидим все.

 Кстати, и вам советую, если вдруг собака неуправляемая – оставьте все эти «ко мне» и «фу». Собаки довольно быстро соображают, что к чему. А вот если хорошо натаскать хитрую тварь на «сидеть» - все, она у вас в лапах. «Будет сидеть. Я сказал». Только не торопитесь. Сначала добейтесь, чтобы эта команда выполнялась безукоризненно, а потом уж пускайте в ход для подлостев.

Да, про гончих – после кормежки мы все шли гулять в ближайший прилесок – папе не хватало рук, поэтому меня он сажал в рюкзак, а псов вел на сворках.

Собаке надо бегать, говорил папа. А еще – суки лучше кобелей, они хладнокровные и управляемые. А еще - никогда не лезь к собаке, когда она ест.

Было два кобеля и четыре суки. Время от времени они рожали еще гончих – а так как все папины собаки (ну, почти все) были голубых кровей, то, распродав пару пометов, папинька отправлял маминьку в Болгарию – отдохнуть и развеяться.

Дальше. В доме жила пара вельш-терьеров – редкие тогда собаки, кобель и сука. Ну, вы понимаете. Когда они рожали новых вельш-терьеров, папинька их продавал, и…

Из норных была еще фокстерьер Адочка – тихая такая сучка, любила в шкафу сидеть. Бывало, что и запирали ее там, и она весь день развлекалась, прогрызая ходы в куче ватных одеял. Шкаф откроешь – а там Адочка, вся в вате, как Снегурочка.

Был еще легаш, курцхаар Ангел. Головастый такой, забавный, очень умный. Вообще, легавые странные собаки. Вот вроде бы, впечатлительные, внимательные к миру, умные, интеллигентные псы. Соображают как никто. А все же гопники – и морда в крови и перьях, и говно жрут, и чувство юмора – так себе. Я иногда думаю, что сама чем-то похожа на них – вот вроде две «вышки», и лицо такое обманчиво-интеллигентное, и умею быть оскорбительно-вежливой. А на самом деле – люблю тяжелую работу, жареное мясо и поржать. А матом-то…

Я опять отвлеклась, а список кораблей всего-то наполовину. Продолжим.

Итак, украшение дома и царица полей – пекинес Тиффани. Для своих – просто Фани.

Папинька привез ее из Москвы – разумеется, купил на выигрыш. Умудрился пронести щенка в самолет во внутреннем кармане пиджака. Лететь было недолго, меньше двух часов, собака большую часть времени спала, но иногда все же просыпалась и начинала скулить. Стюардессы удивленно оглядывались, а папинька, мой ебанутый красавец-папинька, делал им глазки, и сам начинал прискуливать «как песик от восторга перед вашей несравненной красотой, дорогая, мне, пожалуйста, коньяк». И что вы думаете? Сошло с рук, улыбались и давали. Коньяку.

Охраняли двор два местных волкодава-полукровки. Нигде и никогда я таких собак больше не видела – мосластые, гигантские, серо-бурые монстры. Спокойные такие – никакую живность не обижали, в семье сохранилась фотка – младенец-я стою между передних лап одного из них как в воротцах.  Рабочий прием был – всех впускать, никого не выпускать. До дальнейших распоряжений. За щенками прилетали даже из Челябы пару раз.

Папинька принципиально продавал щенков подальше, кстати, «чтобы кровь не портить».

Исключение – щенки гончих для взяток местным «главарям партии». Они приезжали к нам раз в год, в сезон, с «проверкой». Папинька вел себя как мать Тереза – кормил, поил, развлекал охотой, и даже ни разу никого не обыграл в карты и не отпиздил.

Собака Рекс, восточно-европейская овчарка. Было ему лет восемь, и с папинькой их связывала сложная мужская дружба – кто-то кому-то там спасал неоднократно жизнь в драках с поножовщиной (да, и эту простую русскую забаву папа любил), их «многое связывало», пес появился «до мамы» и отец его не бросил, повез с собой в новую жизнь.

В деревню, в глушь, короче. Пес не признавал никого кроме отца, даже на маму взрыкивал, и поэтому, когда родилась и заползала я, мама настояла, чтобы Рекса посадили на цепь. И Рекса, блять, посадили на цепь.

И вот, когда мне вломило два года, я и задумалась – что за хуйня, все собаки пасутся на воле, а этот чего на цепи? Непорядок.

Ога, и я пошла отпускать собаку с цепи. Собака, надо сказать, ничего плохого мне не сделала – так, понюхала и облизала голову. И все бы у нас было хорошо, кабы не Зося, моя польская нянька. Зося, увидев, где дите, молча (чтобы не провоцировать пса), бросилась меня спасать. А я спряталась у Рекса в будке.

И тут начинается чистый Дюма-отец.

Папинька был недоступен – оперировал как раз. Дома была только мама – заболела потому что. И вот картина – мама, поднятая с постели страшным известием, бежит в ночной сорочке, босая и простоволосая, и волочет за собой немаленькую папину двустволку. Добежав до места понимает, что этим зарядом можно уложить не только пса, но и меня, и будку разнести. Садится на землю, и рыдает, красиво заламывая руки. Зося тащит из дома папин плащ, кутает маму, садится рядом и прозаично плачет. Рекс рычит и не подпускает их ко мне.

Нет, я не была жестоким ребенком, я попыталась вылезти из будки и успокоить маму с Зосей. Но хуй. Пес, рассудив, что не стоит выпускать дите к этим нервным женщинам, затолкал меня обратно, еще и жеппой вход заложил для верности.

Так мы провели два часа, все устали, и собака тоже. Поскольку женщины больше не делали попыток отнять меня, Рекс залез в будку, где мы с ним и проспали мирно до папинькиного прихода.

Папинька пришедши был фшоке. Маму он любил, волноваться ей было нельзя, так что надо было срочно кого-то убить. Но кого? Собаку? За что? Меня? Так надо было объяснить ребенку, почему ко всем собачкам можно подходить, а к этой – нельзя. Можно было бы Зосю, что не доглядела. Но уж на женщину папа никогда руки не поднимал. Да и сидели мама с Зосей в одинаковых соплях по колено, куда уж тут бушевать…

Папа вынул меня из будки, а я, хоть и сонная, помнила про ружье, поэтому сразу заканючила - папа, ты же не убьешь собачку? Она не виновата, я сама к ней полезла, папа, не убивай собачку, пожалуйста…

А папа сказал, что никто никого убивать не будет, и что за глупости.

Мало того, Рекса, как прошедшего тест на безобидность, отпустили с цепи.

Так что Ричард из предыдущей истории  вовсе не первый «освобожденный Прометей», такие дела.

Ну, и дворовый песик Мишенька. Местные дети сломали ему в щененстве лапы и бросили в пруд. Папинька его из пруда вынул, детям вломил, собаку вылечил. Мишенька все равно остался колченогим, но был игручим и добрым, «моя» собака, детская забава, таскался за мной хвостиком.

Умер он, когда мне было три года. Не знаю отчего – заболел и умер. От меня почему-то это дело скрыли. Почему? Загадка. Я была деревенской девочкой, и знала, что детей делают, а не находят в капусте, а про смерть – что она бывает и как выглядит…

Мне наврали, что собачка потерялась. Я плакала, тормошила взрослых, просила идти искать Мишеньку, но взрослые реагировали вяло. Надо думать, они-то знали, что Мишенька надежно зарыт под яблоней, хуле ж его искать.

Но я-то была «в папу», упертой. Я сбежала со двора, и отправилась искать Мишеньку по окрестным дорогам. Проблуждав не один час, умаявшись и обревевшись, я встретила странного пса – по виду помесь овчарки и лисицы. Не знаю уж, что на меня такое нашло, но я, рыдая,  бросилась собаке на шею со словами – Мишенька! Это ты, Мишенька? Ты вырос? Мишенька, пойдем домой, там все тебя обыскались…

Фигня в том, что собаки даже не были похожи.  «Мой» Мишенька был небольшеньким, гладкошерстным рыжим песиком, а «этот» Мишенька – ну, я уже сказала. Вот представьте себе овчарку, только рыжую и очень лохматую. Хрен его знает, ключевое слово – рыжий, чтоле?

Новый Мишенька охотно согласился со мной идти, а я даже не заблудилась и нашла дорогу домой.

Дома был армагеддон. Меня искали везде – в лесу, на речке, по погребам. А тут я сама прихожу, да еще с новым Мишенькой.

Влетело, конечно, но не так, чтобы. Зато стали выпускать «на улицу» - ну, со двора.

Мишенька оказался спокойным как валенок и таким же умным. Научился всем собачьим трюкам, умел прикидываться дохлым по команде, и даже «служить» - что было непросто в исполнении. Мне серьезно не хватало роста поэтому рабочий процесс выглядел так – я цепляла приныканую котлету на длинную палку и водила этим делом у пса перед носом, а Мишенька, с трудом поднимая свою тушу, становился таки на задние лапы, помавая передними в воздухе. Как цирковая лошадь.

А спустя года три меня из-за Мишеньки выгнали из детского сада – и никакой папин авторитет не помог.

Мишенька таскался за мной неотступно, и пока я находилась в заключении, он спал в клумбе под окнами.

А у меня была одна беда – я очень плохо ела. Настолько плохо, что набить меня пищей могли только папа или Зося,  ценой нечеловеческих усилий.

Воспиталки в детском саду, натурально, меня воспитывали. Поэтому, когда все дети уже спали в тихий час, я все еще сидела над тарелкой этого блядского борща или этой сволочной манной каши.

Переупрямить меня было сложно, воспиталкам надоедало, и они шли мучить других детей.

Тогда я открывала окно и звала Мишеньку. Пес запрыгивал с улицы и пожирал все – и борщ, и котлету, и кашу, и даже кисель.

Правда, назад на клумбу он нифига не хотел – так что приходилось его обманывать. Я указывала на подоконник и говорила – барьер. И Мишенька, простая душа, прыгал. А я закрывала окно.

Этот праздник продолжался недели две – воспиталки радовались, что все-таки меня сделали, только жаловались отцу, что ребенок неаккуратно ест.

Ну, спалились мы, конечно. Заведующая вошла как раз, когда Мишенька вылизывал кисель из стакана.

Может, и обошлось бы, если бы она просто разоралась, но она схватила меня за руку и дала подзатыльник. Мишенька ее и прикусил, не стерпел.

Скандал был дикий. Папинька извинялся, давал взятки, но из сада меня погнали безвозвратно.

Поэтому вот, дорогие мои, собак я не боюсь. Совсем. Даже не понимаю как это – бояться собак. Когда я была маленькой и мне говорили – осторожно, это чужая собака, кусается, я удивленно отвечала – дура она, что ли? Чего ей кусаться?

Но я и не нагличала с собаками никогда – если уж зверь никак не хотел дружить, то я и не лезла. Со всем уважением, без хамства, только лестью, обманом и уговорами.